the next night we ate whale
Jan. 22nd, 2026 02:21 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
afuchsЯ бы не прочитал книгу американского писателя Стюарта О'Нана (Stewart O'Nan), если бы для этого не сложились обстоятельства. О прочитанном не нужно жалеть (хотя иногда очень хочется), а нужно прислушиваться к тому, как в черепной коробке капает кран.
У сочинения дерзкий посыл, и необходимо твёрдо рассчитывать на обилие творческих соков, чтобы решиться его развить в 308 страниц текста. Книга "The Good Wife" (затрудняюсь перевести) о том, как в жизни женщины проходят двадцать восемь лет лишения свободы её мужчины. Собственно, этому лишению свободы эта женщина осознанно позволяет оставаться центром тяжести её существования. Первые несколько глав (очень разной длины, и всегда с загадочными – а в конце главы – разгадочными – названиями) посвящены роковому преступлению, и потому затягивают, как детектив, хотя описание самого ограбления и смертоубийства подаётся как реконструкция, потому что автор не отступает от "свободного непрямого" стиля (затрудняюсь перевести free indirect style), то есть вылазит из кровати, где спит беременная протагонистка, только вместе с нею – пописать, посмотреть, который час и т. п. Один из намёков на ход событий, приведший к убийству старушки, развивается в устойчивое подозрение (и уверенность головного персонажа) в том, что убийца – не муж, а его подельник. Последнего, к тому же, освобождают по сделке, которая позволяет посадить первого. Эти два приёма – детективный почин и триггер читательских симпатий – вероломно затягивают в повествование, которое строится на треть из юридических процедур, и на две трети из суровых будней одинокой безденежной матери.
Это, собственно, и всё; писатель Стюарт О'Нан, сообщают нам некоторые рецензенты, – "певец Америки синих воротников" (затрудняюсь перевести), и пишет короткими рублеными предложениями; довольно, на мой взгляд, хемингуёво, хотя Папик, при всей своей порывистой нескривляемости, писал возвышенную прозу, а не асфальт с кухонной раковиной (нисколько не умаляю достоинства названных направлений). Впрочем, любой гений-начинатель порождает струи посредственных и даже ничтожных продолжателей. (Иногда посредственный начинатель-предтеча порождает гения-продолжателя, но это другой кейс).
Но о хорошем. (1) Вся книга написана в настоящем времени. Это обычно чудовищно бесит и обозначает гнусный флирт с кинематографом (который здесь тоже есть) или отсутствие рефлексии и неумение/нежелание спрягать глаголы. Но здесь нужно признать это вполне оправданным повествовательным приёмом; наша Пэтси живёт, как говорят анонимные алкоголики, "one day at a time" (затрудняюсь), "рука в рот" и так далее, смотрит только вперёд и ничего там не видит. Другая книжка, в которой я нашёл оправдание для назойливого настоящего (давно) – Уокер Перси, "The Moviegoer", уже не помню какое, что-то экзистенциальное. Это как слоу-моушен в кино – оправдано исключительно в документальных фильмах про креветку с тройной челюстью.
И, наконец, (2) навязчивые каденции: каждое пятое предложение кончается вялосочинённой фразой орнаментального толка, часто с причастием на полсказуемого. Это создаёт и придерживает хороший ритм, но немного укачивает странице к тридцатой, как мелкий орнамент на стене дома – красиво и, вроде, хорошо выполнено, но, засмотревшись, теряешь фокус и попадаешь под трамвай:
- It’s the heart of rush hour, a parade of taillights.
- They park away from the line of sheriff’s department cars and regroup, a team.
- She’s had her hair cut short, a neat shoulder-length swing.
- She keeps moving, to her dresser, where she hauls on a cold pair of stretchy jeans, the waist an equator around her belly.
- By now it’s a familiar feeling, like being pregnant, a weight she’s used to carrying.
- The heavy cop follows, a hand on Tommy’s shoulder, making him sit, then clears off to the side, the four of them spread around the desk like a bridge game.
- Stirring in a bag of egg noodles, she pictures her things in storage frozen in a solid block, a black scab of ice covering the floor.
- As she’s draining the tuna fish, Casey kicks her, a sharp knee in the gut.
- They watch the show in silence for a while—cops in suits chasing a sniper across a hotel rooftop, a blue sweep of ocean in the background.
- The whole time, Casey sleeps beside her, snuggled into his carrier, a bubble on his lower lip.
- At one point all four of them are working quietly, the kitchen warm, the window on the backyard fogged.
- She swears off touching herself, then surrenders and feels slutty, a vicious circle.
- ...ещё несколько сотен примеров.
Напоминает ремарки о сценической обстановке в пьесах: "справа – окно, шторы задёрнуты, на полу подушка", очень визуально (одним из своих героев в литературе, автор, кстати, считает Чарльза Шульца, а не Хемингвея). Но при этом это хороший приём, он возвращает читателя к исконной, забытой связи текста и дыхания. Читаешь и начинаешь привсхлипывать. Однако может вызвать острый фарингит. У Элис Мунро такое, например, практически незаметно, а эффект хорошо выражен – не поспеваешь за текстом, задыхаешься, становится тесно и страшно. Здесь же, видимо, расчёт на уныние, но это опасный путь. Многие авторы используют синтаксические штампы для создания ритмического рисунка; это становится заметно и начинает раздражать; авторы ослабляют синтаксический шаблон, драпируют шарнир, оставляя от него последовательность частей речи, аппозиционную фразу – получается подвывание.
Не могу сказать, что плохая книжка (и не хочу), – цель поставлена – достойная цель – и достигнута; узкая перспектива простой женщины под тридцать – за пятьдесят, которая продирается сквозь свою жизнь к тому моменту, когда её мужа выпустят из тюрьмы; о его жизни в тюрьме она не знает ничего, и мы ничего не узнаём. К тому же нельзя сказать, хорошо она кончается или плохо, что тоже достоинство. Даже тот факт, что первые годы заключения отнимают страниц по тридцать каждый, а последние уходят по десятку на дюжину, в общем, отражает экзистенциальную быль. Если бы мне самому не довелось прочитать все страницы за несколько дней, я бы подумал, что почти восемь тысяч звёздочек на гудридз книге набросали боты.
Бонус: старое стихотворение американского поэта-хулигана Тао Лина. Оно длинное, но читается быстро. Я однажды слышал в подкасте, как он читал его вслух целиком.
У сочинения дерзкий посыл, и необходимо твёрдо рассчитывать на обилие творческих соков, чтобы решиться его развить в 308 страниц текста. Книга "The Good Wife" (затрудняюсь перевести) о том, как в жизни женщины проходят двадцать восемь лет лишения свободы её мужчины. Собственно, этому лишению свободы эта женщина осознанно позволяет оставаться центром тяжести её существования. Первые несколько глав (очень разной длины, и всегда с загадочными – а в конце главы – разгадочными – названиями) посвящены роковому преступлению, и потому затягивают, как детектив, хотя описание самого ограбления и смертоубийства подаётся как реконструкция, потому что автор не отступает от "свободного непрямого" стиля (затрудняюсь перевести free indirect style), то есть вылазит из кровати, где спит беременная протагонистка, только вместе с нею – пописать, посмотреть, который час и т. п. Один из намёков на ход событий, приведший к убийству старушки, развивается в устойчивое подозрение (и уверенность головного персонажа) в том, что убийца – не муж, а его подельник. Последнего, к тому же, освобождают по сделке, которая позволяет посадить первого. Эти два приёма – детективный почин и триггер читательских симпатий – вероломно затягивают в повествование, которое строится на треть из юридических процедур, и на две трети из суровых будней одинокой безденежной матери.
Это, собственно, и всё; писатель Стюарт О'Нан, сообщают нам некоторые рецензенты, – "певец Америки синих воротников" (затрудняюсь перевести), и пишет короткими рублеными предложениями; довольно, на мой взгляд, хемингуёво, хотя Папик, при всей своей порывистой нескривляемости, писал возвышенную прозу, а не асфальт с кухонной раковиной (нисколько не умаляю достоинства названных направлений). Впрочем, любой гений-начинатель порождает струи посредственных и даже ничтожных продолжателей. (Иногда посредственный начинатель-предтеча порождает гения-продолжателя, но это другой кейс).
Но о хорошем. (1) Вся книга написана в настоящем времени. Это обычно чудовищно бесит и обозначает гнусный флирт с кинематографом (который здесь тоже есть) или отсутствие рефлексии и неумение/нежелание спрягать глаголы. Но здесь нужно признать это вполне оправданным повествовательным приёмом; наша Пэтси живёт, как говорят анонимные алкоголики, "one day at a time" (затрудняюсь), "рука в рот" и так далее, смотрит только вперёд и ничего там не видит. Другая книжка, в которой я нашёл оправдание для назойливого настоящего (давно) – Уокер Перси, "The Moviegoer", уже не помню какое, что-то экзистенциальное. Это как слоу-моушен в кино – оправдано исключительно в документальных фильмах про креветку с тройной челюстью.
И, наконец, (2) навязчивые каденции: каждое пятое предложение кончается вялосочинённой фразой орнаментального толка, часто с причастием на полсказуемого. Это создаёт и придерживает хороший ритм, но немного укачивает странице к тридцатой, как мелкий орнамент на стене дома – красиво и, вроде, хорошо выполнено, но, засмотревшись, теряешь фокус и попадаешь под трамвай:
- It’s the heart of rush hour, a parade of taillights.
- They park away from the line of sheriff’s department cars and regroup, a team.
- She’s had her hair cut short, a neat shoulder-length swing.
- She keeps moving, to her dresser, where she hauls on a cold pair of stretchy jeans, the waist an equator around her belly.
- By now it’s a familiar feeling, like being pregnant, a weight she’s used to carrying.
- The heavy cop follows, a hand on Tommy’s shoulder, making him sit, then clears off to the side, the four of them spread around the desk like a bridge game.
- Stirring in a bag of egg noodles, she pictures her things in storage frozen in a solid block, a black scab of ice covering the floor.
- As she’s draining the tuna fish, Casey kicks her, a sharp knee in the gut.
- They watch the show in silence for a while—cops in suits chasing a sniper across a hotel rooftop, a blue sweep of ocean in the background.
- The whole time, Casey sleeps beside her, snuggled into his carrier, a bubble on his lower lip.
- At one point all four of them are working quietly, the kitchen warm, the window on the backyard fogged.
- She swears off touching herself, then surrenders and feels slutty, a vicious circle.
- ...ещё несколько сотен примеров.
Напоминает ремарки о сценической обстановке в пьесах: "справа – окно, шторы задёрнуты, на полу подушка", очень визуально (одним из своих героев в литературе, автор, кстати, считает Чарльза Шульца, а не Хемингвея). Но при этом это хороший приём, он возвращает читателя к исконной, забытой связи текста и дыхания. Читаешь и начинаешь привсхлипывать. Однако может вызвать острый фарингит. У Элис Мунро такое, например, практически незаметно, а эффект хорошо выражен – не поспеваешь за текстом, задыхаешься, становится тесно и страшно. Здесь же, видимо, расчёт на уныние, но это опасный путь. Многие авторы используют синтаксические штампы для создания ритмического рисунка; это становится заметно и начинает раздражать; авторы ослабляют синтаксический шаблон, драпируют шарнир, оставляя от него последовательность частей речи, аппозиционную фразу – получается подвывание.
Не могу сказать, что плохая книжка (и не хочу), – цель поставлена – достойная цель – и достигнута; узкая перспектива простой женщины под тридцать – за пятьдесят, которая продирается сквозь свою жизнь к тому моменту, когда её мужа выпустят из тюрьмы; о его жизни в тюрьме она не знает ничего, и мы ничего не узнаём. К тому же нельзя сказать, хорошо она кончается или плохо, что тоже достоинство. Даже тот факт, что первые годы заключения отнимают страниц по тридцать каждый, а последние уходят по десятку на дюжину, в общем, отражает экзистенциальную быль. Если бы мне самому не довелось прочитать все страницы за несколько дней, я бы подумал, что почти восемь тысяч звёздочек на гудридз книге набросали боты.
Бонус: старое стихотворение американского поэта-хулигана Тао Лина. Оно длинное, но читается быстро. Я однажды слышал в подкасте, как он читал его вслух целиком.
no subject
Date: 2026-01-22 03:21 pm (UTC)no subject
Date: 2026-01-22 06:44 pm (UTC)