the next night we ate whale
Jan. 22nd, 2026 02:21 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
afuchsЯ бы не прочитал книгу американского писателя Стюарта О'Нана (Stewart O'Nan), если бы для этого не сложились обстоятельства. О прочитанном не нужно жалеть (хотя иногда очень хочется), а нужно прислушиваться к тому, как в черепной коробке капает кран.
У сочинения дерзкий посыл, и необходимо твёрдо рассчитывать на обилие творческих соков, чтобы решиться его развить в 308 страниц текста. Книга "The Good Wife" (затрудняюсь перевести) о том, как в жизни женщины проходят двадцать восемь лет лишения свободы её мужчины. Собственно, этому лишению свободы эта женщина осознанно позволяет оставаться центром тяжести её существования. Первые несколько глав (очень разной длины, и всегда с загадочными – а в конце главы – разгадочными – названиями) посвящены роковому преступлению, и потому затягивают, как детектив, хотя описание самого ограбления и смертоубийства подаётся как реконструкция, потому что автор не отступает от "свободного непрямого" стиля (затрудняюсь перевести free indirect style), то есть вылазит из кровати, где спит беременная протагонистка, только вместе с нею – пописать, посмотреть, который час и т. п. Один из намёков на ход событий, приведший к убийству старушки, развивается в устойчивое подозрение (и уверенность головного персонажа) в том, что убийца – не муж, а его подельник. Последнего, к тому же, освобождают по сделке, которая позволяет посадить первого. Эти два приёма – детективный почин и триггер читательских симпатий – вероломно затягивают в повествование, которое строится на треть из юридических процедур, и на две трети из суровых будней одинокой безденежной матери.
Это, собственно, и всё; писатель Стюарт О'Нан, сообщают нам некоторые рецензенты, – "певец Америки синих воротников" (затрудняюсь перевести), и пишет короткими рублеными предложениями; довольно, на мой взгляд, хемингуёво, хотя Папик, при всей своей порывистой нескривляемости, писал возвышенную прозу, а не асфальт с кухонной раковиной (нисколько не умаляю достоинства названных направлений). Впрочем, любой гений-начинатель порождает струи посредственных и даже ничтожных продолжателей. (Иногда посредственный начинатель-предтеча порождает гения-продолжателя, но это другой кейс).
Но о хорошем. (1) Вся книга написана в настоящем времени. Это обычно чудовищно бесит и обозначает гнусный флирт с кинематографом (который здесь тоже есть) или отсутствие рефлексии и неумение/нежелание спрягать глаголы. Но здесь нужно признать это вполне оправданным повествовательным приёмом; наша Пэтси живёт, как говорят анонимные алкоголики, "one day at a time" (затрудняюсь), "рука в рот" и так далее, смотрит только вперёд и ничего там не видит. Другая книжка, в которой я нашёл оправдание для назойливого настоящего (давно) – Уокер Перси, "The Moviegoer", уже не помню какое, что-то экзистенциальное. Это как слоу-моушен в кино – оправдано исключительно в документальных фильмах про креветку с тройной челюстью.
И, наконец, (2) навязчивые каденции: каждое пятое предложение кончается вялосочинённой фразой орнаментального толка, часто с причастием на полсказуемого. Это создаёт и придерживает хороший ритм, но немного укачивает странице к тридцатой, как мелкий орнамент на стене дома – красиво и, вроде, хорошо выполнено, но, засмотревшись, теряешь фокус и попадаешь под трамвай:
- It’s the heart of rush hour, a parade of taillights.
- They park away from the line of sheriff’s department cars and regroup, a team.
- She’s had her hair cut short, a neat shoulder-length swing.
- She keeps moving, to her dresser, where she hauls on a cold pair of stretchy jeans, the waist an equator around her belly.
- By now it’s a familiar feeling, like being pregnant, a weight she’s used to carrying.
- The heavy cop follows, a hand on Tommy’s shoulder, making him sit, then clears off to the side, the four of them spread around the desk like a bridge game.
- Stirring in a bag of egg noodles, she pictures her things in storage frozen in a solid block, a black scab of ice covering the floor.
- As she’s draining the tuna fish, Casey kicks her, a sharp knee in the gut.
- They watch the show in silence for a while—cops in suits chasing a sniper across a hotel rooftop, a blue sweep of ocean in the background.
- The whole time, Casey sleeps beside her, snuggled into his carrier, a bubble on his lower lip.
- At one point all four of them are working quietly, the kitchen warm, the window on the backyard fogged.
- She swears off touching herself, then surrenders and feels slutty, a vicious circle.
- ...ещё несколько сотен примеров.
Напоминает ремарки о сценической обстановке в пьесах: "справа – окно, шторы задёрнуты, на полу подушка", очень визуально (одним из своих героев в литературе, автор, кстати, считает Чарльза Шульца, а не Хемингвея). Но при этом это хороший приём, он возвращает читателя к исконной, забытой связи текста и дыхания. Читаешь и начинаешь привсхлипывать. Однако может вызвать острый фарингит. У Элис Мунро такое, например, практически незаметно, а эффект хорошо выражен – не поспеваешь за текстом, задыхаешься, становится тесно и страшно. Здесь же, видимо, расчёт на уныние, но это опасный путь. Многие авторы используют синтаксические штампы для создания ритмического рисунка; это становится заметно и начинает раздражать; авторы ослабляют синтаксический шаблон, драпируют шарнир, оставляя от него последовательность частей речи, аппозиционную фразу – получается подвывание.
Не могу сказать, что плохая книжка (и не хочу), – цель поставлена – достойная цель – и достигнута; узкая перспектива простой женщины под тридцать – за пятьдесят, которая продирается сквозь свою жизнь к тому моменту, когда её мужа выпустят из тюрьмы; о его жизни в тюрьме она не знает ничего, и мы ничего не узнаём. К тому же нельзя сказать, хорошо она кончается или плохо, что тоже достоинство. Даже тот факт, что первые годы заключения отнимают страниц по тридцать каждый, а последние уходят по десятку на дюжину, в общем, отражает экзистенциальную быль. Если бы мне самому не довелось прочитать все страницы за несколько дней, я бы подумал, что почти восемь тысяч звёздочек на гудридз книге набросали боты.
Бонус: старое стихотворение американского поэта-хулигана Тао Лина. Оно длинное, но читается быстро. Я однажды слышал в подкасте, как он читал его вслух целиком.
У сочинения дерзкий посыл, и необходимо твёрдо рассчитывать на обилие творческих соков, чтобы решиться его развить в 308 страниц текста. Книга "The Good Wife" (затрудняюсь перевести) о том, как в жизни женщины проходят двадцать восемь лет лишения свободы её мужчины. Собственно, этому лишению свободы эта женщина осознанно позволяет оставаться центром тяжести её существования. Первые несколько глав (очень разной длины, и всегда с загадочными – а в конце главы – разгадочными – названиями) посвящены роковому преступлению, и потому затягивают, как детектив, хотя описание самого ограбления и смертоубийства подаётся как реконструкция, потому что автор не отступает от "свободного непрямого" стиля (затрудняюсь перевести free indirect style), то есть вылазит из кровати, где спит беременная протагонистка, только вместе с нею – пописать, посмотреть, который час и т. п. Один из намёков на ход событий, приведший к убийству старушки, развивается в устойчивое подозрение (и уверенность головного персонажа) в том, что убийца – не муж, а его подельник. Последнего, к тому же, освобождают по сделке, которая позволяет посадить первого. Эти два приёма – детективный почин и триггер читательских симпатий – вероломно затягивают в повествование, которое строится на треть из юридических процедур, и на две трети из суровых будней одинокой безденежной матери.
Это, собственно, и всё; писатель Стюарт О'Нан, сообщают нам некоторые рецензенты, – "певец Америки синих воротников" (затрудняюсь перевести), и пишет короткими рублеными предложениями; довольно, на мой взгляд, хемингуёво, хотя Папик, при всей своей порывистой нескривляемости, писал возвышенную прозу, а не асфальт с кухонной раковиной (нисколько не умаляю достоинства названных направлений). Впрочем, любой гений-начинатель порождает струи посредственных и даже ничтожных продолжателей. (Иногда посредственный начинатель-предтеча порождает гения-продолжателя, но это другой кейс).
Но о хорошем. (1) Вся книга написана в настоящем времени. Это обычно чудовищно бесит и обозначает гнусный флирт с кинематографом (который здесь тоже есть) или отсутствие рефлексии и неумение/нежелание спрягать глаголы. Но здесь нужно признать это вполне оправданным повествовательным приёмом; наша Пэтси живёт, как говорят анонимные алкоголики, "one day at a time" (затрудняюсь), "рука в рот" и так далее, смотрит только вперёд и ничего там не видит. Другая книжка, в которой я нашёл оправдание для назойливого настоящего (давно) – Уокер Перси, "The Moviegoer", уже не помню какое, что-то экзистенциальное. Это как слоу-моушен в кино – оправдано исключительно в документальных фильмах про креветку с тройной челюстью.
И, наконец, (2) навязчивые каденции: каждое пятое предложение кончается вялосочинённой фразой орнаментального толка, часто с причастием на полсказуемого. Это создаёт и придерживает хороший ритм, но немного укачивает странице к тридцатой, как мелкий орнамент на стене дома – красиво и, вроде, хорошо выполнено, но, засмотревшись, теряешь фокус и попадаешь под трамвай:
- It’s the heart of rush hour, a parade of taillights.
- They park away from the line of sheriff’s department cars and regroup, a team.
- She’s had her hair cut short, a neat shoulder-length swing.
- She keeps moving, to her dresser, where she hauls on a cold pair of stretchy jeans, the waist an equator around her belly.
- By now it’s a familiar feeling, like being pregnant, a weight she’s used to carrying.
- The heavy cop follows, a hand on Tommy’s shoulder, making him sit, then clears off to the side, the four of them spread around the desk like a bridge game.
- Stirring in a bag of egg noodles, she pictures her things in storage frozen in a solid block, a black scab of ice covering the floor.
- As she’s draining the tuna fish, Casey kicks her, a sharp knee in the gut.
- They watch the show in silence for a while—cops in suits chasing a sniper across a hotel rooftop, a blue sweep of ocean in the background.
- The whole time, Casey sleeps beside her, snuggled into his carrier, a bubble on his lower lip.
- At one point all four of them are working quietly, the kitchen warm, the window on the backyard fogged.
- She swears off touching herself, then surrenders and feels slutty, a vicious circle.
- ...ещё несколько сотен примеров.
Напоминает ремарки о сценической обстановке в пьесах: "справа – окно, шторы задёрнуты, на полу подушка", очень визуально (одним из своих героев в литературе, автор, кстати, считает Чарльза Шульца, а не Хемингвея). Но при этом это хороший приём, он возвращает читателя к исконной, забытой связи текста и дыхания. Читаешь и начинаешь привсхлипывать. Однако может вызвать острый фарингит. У Элис Мунро такое, например, практически незаметно, а эффект хорошо выражен – не поспеваешь за текстом, задыхаешься, становится тесно и страшно. Здесь же, видимо, расчёт на уныние, но это опасный путь. Многие авторы используют синтаксические штампы для создания ритмического рисунка; это становится заметно и начинает раздражать; авторы ослабляют синтаксический шаблон, драпируют шарнир, оставляя от него последовательность частей речи, аппозиционную фразу – получается подвывание.
Не могу сказать, что плохая книжка (и не хочу), – цель поставлена – достойная цель – и достигнута; узкая перспектива простой женщины под тридцать – за пятьдесят, которая продирается сквозь свою жизнь к тому моменту, когда её мужа выпустят из тюрьмы; о его жизни в тюрьме она не знает ничего, и мы ничего не узнаём. К тому же нельзя сказать, хорошо она кончается или плохо, что тоже достоинство. Даже тот факт, что первые годы заключения отнимают страниц по тридцать каждый, а последние уходят по десятку на дюжину, в общем, отражает экзистенциальную быль. Если бы мне самому не довелось прочитать все страницы за несколько дней, я бы подумал, что почти восемь тысяч звёздочек на гудридз книге набросали боты.
Бонус: старое стихотворение американского поэта-хулигана Тао Лина. Оно длинное, но читается быстро. Я однажды слышал в подкасте, как он читал его вслух целиком.
no subject
Date: 2026-01-22 01:43 pm (UTC)Спасибо!!!
(no subject)
From:no subject
Date: 2026-01-22 03:21 pm (UTC)(no subject)
From:no subject
Date: 2026-01-22 04:17 pm (UTC)Параллельное место живёт в твоём земляке, где-то между Берзаринплацом и дуденкацбахэке: »Schande über euch! Schande! Schande! Schande! Schande über euch. Schande! Schande! Schande! Schande! Schande über euch! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande über euch! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande! Schande!« Я когда со слуха из утюбега записывал, чуть не обсчитался
(no subject)
From:(no subject)
From:(no subject)
From: