![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Иан МакъЮэн обладает как писатель, на мой взгляд, яркой склонностью жёстко, навязчиво контролировать всё, происходящее в его книгах, то есть исключать любые случайности, которые не понадобятся впоследствии для продвижения истории или для ретроактивного переосмысления событий и действий героев. Этой чертой он очень напоминает мне Меира Шалева, который сам в интервью признавался в таком отношении к своим творениям.
В романе Шалева "Голубь и мальчик" (пер. Нудельман и Фурман) в девятой главе герой едет на автобусе почему-то (не помню) без билета, и подходит контролёр и угрожает отобрать у него критически важных для сюжета голубок в корзине. Но тут
( обширные цитаты в переводе с новодревнееврейского )
(Не могу упустить шанс пнуть труп коровы: скворцы клюют её небесный глаз – это переводчики, сменившись (иначе почему голландка стала из просто "худой" "костлявой", при том же ивритском эпитете, а мальчик – молодым парнем?), перепутали в глаголе букву и не справились с идиомой "небесное око"; на самом деле скворцы покрыли точками небеса, "dotting the eye of heaven" у Фалленберга, rightly. И это в последнем предложении, не считая эпилога!).
И это в последнем предложении! Как будто автор хочет сказать: помните? а я не забыл! А на самом деле, верно, ходил, дописав сначала концовку, в девятую главу, чтоб посадить туда утку, которая сделает акварельку для диафрагмы. Но так или иначе, костлявой не дали уехать без билета.
У МакъЮэна, в пятнадцатой главе книги Sweet Tooth, герои шляются:
( цитаты в оригинале без спойлеров )
И здесь, и там писатель нашёл вескую (на его взгляд) причину использовать случайного персонажа, и неважно, какими нитками она пришита, важно, что никто не выйдет из текста: случайных припашут, а главных прикончат эпилогом.
С моей (неоригинальной в данном случае) точки зрения, в произведении должны быть ( метафизическое отступление )
Иногда авторы заключают нарратив выводом о возможном, зловещем или жалком, присутствии некоторых персонажей в окружении читателя ("и поныне бродит она, подвывая... и вот, может, это он, сжимая в грубом кулаке рукоять, заглядывает теперь к тебе в окно..."), припечатывают игривым рефреном про мёд-пиво либо оставляют т. н. открытый конец для т. н. ангажирования читателя, который должен быть, вероятно, польщён иллюзией взаимодействия с развязкой.
Похожий эффект имеют движения в сторону документализма – от примитивной метки "Быль" в подзаголовке до обрамления вымышленных рукописей смертников, историй заезжих циркачей и душистых дневников моей бабушки.
И МакъЮэн и Шалев последовательно используют исторический документализм, в общем, высшую и сложнейшую форму ( не хватило шкловскости придумать слово «обыление» )
Но МакъЮэн хитрее. Исторического документализма не достаточно. Он не оправдывает жёсткого контроля, не принуждает к нему. В "Судьбе семьи Ругон" ("Карьера Ругонов" в русском переводе), например, легко почувствовать, как Золя бросает своих героев на произвол исторического момента и зорко следит за их судьбами, как бы (!) не вмешиваясь. Вмешательство порождает сладкие виньетки, как у Шалева. Поэтому у МакъЮэна документализм сбалансирован жанровостью. Жанровая литература закрыта от нерегламентированных случайностей, как математическая задача или игра. (Это моё определение жанровости на данный момент, но вот каковы импликации:) В математической задаче, сформулированной в понятиях быта, ненужные детали строго распознаются и упраздняются. Никого не интересует, несут ли пионеры пианино, чучело шакала или ящик Пандоры, если их ноша только под определённым углом проходит через лестничную клетку, никого не покалечив. На рубашке может быть нарисовано всё, что угодно, но только на всех картах оно одинаковое и непохожее на лицо. В шашках случайностей нет, а в преферансе – только, когда тасуют, то есть в строго контролируемых условиях.
То есть, одна из основных, порождающих черт жанровой литературы состоит, я считаю, ( зёрна и плевелы )
И у МакъЮэна это действительно так: в бутерброде* из исторического фона и жанровой архитектуры лежит объёмный вопрос о поддержке начинающих (и продолжающих) писателей правительственными организациями разной степени секретности и тенденциозности, и о путях развития самих этих организаций, и об учреждениях, в контексте которых эти организации действуют.
( лингвострановедческая сноска )
В романе Шалева "Голубь и мальчик" (пер. Нудельман и Фурман) в девятой главе герой едет на автобусе почему-то (не помню) без билета, и подходит контролёр и угрожает отобрать у него критически важных для сюжета голубок в корзине. Но тут
( обширные цитаты в переводе с новодревнееврейского )
(Не могу упустить шанс пнуть труп коровы: скворцы клюют её небесный глаз – это переводчики, сменившись (иначе почему голландка стала из просто "худой" "костлявой", при том же ивритском эпитете, а мальчик – молодым парнем?), перепутали в глаголе букву и не справились с идиомой "небесное око"; на самом деле скворцы покрыли точками небеса, "dotting the eye of heaven" у Фалленберга, rightly. И это в последнем предложении, не считая эпилога!).
И это в последнем предложении! Как будто автор хочет сказать: помните? а я не забыл! А на самом деле, верно, ходил, дописав сначала концовку, в девятую главу, чтоб посадить туда утку, которая сделает акварельку для диафрагмы. Но так или иначе, костлявой не дали уехать без билета.
У МакъЮэна, в пятнадцатой главе книги Sweet Tooth, герои шляются:
( цитаты в оригинале без спойлеров )
И здесь, и там писатель нашёл вескую (на его взгляд) причину использовать случайного персонажа, и неважно, какими нитками она пришита, важно, что никто не выйдет из текста: случайных припашут, а главных прикончат эпилогом.
С моей (неоригинальной в данном случае) точки зрения, в произведении должны быть ( метафизическое отступление )
Иногда авторы заключают нарратив выводом о возможном, зловещем или жалком, присутствии некоторых персонажей в окружении читателя ("и поныне бродит она, подвывая... и вот, может, это он, сжимая в грубом кулаке рукоять, заглядывает теперь к тебе в окно..."), припечатывают игривым рефреном про мёд-пиво либо оставляют т. н. открытый конец для т. н. ангажирования читателя, который должен быть, вероятно, польщён иллюзией взаимодействия с развязкой.
Похожий эффект имеют движения в сторону документализма – от примитивной метки "Быль" в подзаголовке до обрамления вымышленных рукописей смертников, историй заезжих циркачей и душистых дневников моей бабушки.
И МакъЮэн и Шалев последовательно используют исторический документализм, в общем, высшую и сложнейшую форму ( не хватило шкловскости придумать слово «обыление» )
Но МакъЮэн хитрее. Исторического документализма не достаточно. Он не оправдывает жёсткого контроля, не принуждает к нему. В "Судьбе семьи Ругон" ("Карьера Ругонов" в русском переводе), например, легко почувствовать, как Золя бросает своих героев на произвол исторического момента и зорко следит за их судьбами, как бы (!) не вмешиваясь. Вмешательство порождает сладкие виньетки, как у Шалева. Поэтому у МакъЮэна документализм сбалансирован жанровостью. Жанровая литература закрыта от нерегламентированных случайностей, как математическая задача или игра. (Это моё определение жанровости на данный момент, но вот каковы импликации:) В математической задаче, сформулированной в понятиях быта, ненужные детали строго распознаются и упраздняются. Никого не интересует, несут ли пионеры пианино, чучело шакала или ящик Пандоры, если их ноша только под определённым углом проходит через лестничную клетку, никого не покалечив. На рубашке может быть нарисовано всё, что угодно, но только на всех картах оно одинаковое и непохожее на лицо. В шашках случайностей нет, а в преферансе – только, когда тасуют, то есть в строго контролируемых условиях.
То есть, одна из основных, порождающих черт жанровой литературы состоит, я считаю, ( зёрна и плевелы )
И у МакъЮэна это действительно так: в бутерброде* из исторического фона и жанровой архитектуры лежит объёмный вопрос о поддержке начинающих (и продолжающих) писателей правительственными организациями разной степени секретности и тенденциозности, и о путях развития самих этих организаций, и об учреждениях, в контексте которых эти организации действуют.
( лингвострановедческая сноска )
