Consecutio temporum

Мне довелось в последние недели прочитать сразу три сборника рассказов полностью, и это наверняка не случайность. Поэтому in extenso:

Бруно Шульц "Коричные лавки" (+"Комета")

Писать о Бруно Шульце бесполезно, а читать его – тяжело и отрадно, ( и тем не менее )

Аделя встала со стула и попросила нас закрыть глаза на то, что сейчас воспоследует. Затем она подошла к отцу и, уперев руки в бедра, с видом нарочитой решительности, весьма настоятельно потребовала...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Барышни каменно сидели, глядя вниз, в странном оцепенении...

Кроме рассказчика и демиурга, самым важным персонажем является, несомненно, ( ? )

Ступивши на паркет салона под большие пальмы, взметавшиеся из вазонов до самых потолочных арабесок, я увидел, что нахожусь теперь на территории ничейной, ибо у салона не оказалось передней стены. Он был как бы большой лоджией, переходившей посредством нескольких ступеней прямо в городскую площадь. Получался словно бы отрог площади, и какая-то мебель расположилась уже на мостовой. Я сбежал по каменным ступенькам и оказался на улице.

На той стороне "перевёрнутые созвездия", и ждёт извозчик. ( ♫ )

"Материи дана нескончаемая жизненная сила и прельстительная власть искушения, соблазняющая на формотворчество. В глубинах ее образуются неотчетливые улыбки, створаживаются напряжения, сгущаются попытки образов. Материя дышит бесконечными возможностями, которые пронизывают ее неясными содроганиями. Ожидая животворного дуновения духа, она бесконечно переливается сама в себе, искушает тысячами округлостей и мягкостей, каковые вымерещивает из себя в слепоглазых грезах.

Лишенная собственной инициативы, сладострастно податливая, по-женски пластичная, доступная всякого рода побуждениям, она являет собой сферу, свободную от закона, предрасположенную ко всяческому шарлатанству и дилетантизму, поле для всевозможных злоупотреблений и сомнительных демиургических манипуляций. Материя — пассивнейшее и беззащитнейшее существо в космосе. Всякому позволительно ее мять, формовать, всякому она послушна. Любые структуры ее нестойки, хрупки и легко доступны регрессу и распадению."

Таков текст Шульца.

Рохинтон Мистри, "Сады Ферозшаха" (?)

На самом деле, сборник называется "Tales from Firozsha Baag", и "сады" (baag) – это такой жилищный проект, несколько многоэтажек, в которых живут ( ? ), которые над ним издеваются.

Мистри пишет о "своих" с таким участием, что у читателя не остаётся сомнения: он один из персонажей. Несколько рассказов действительно написаны в первом лице, и биографические данные Мистри совпадают с перипетиями рассказчика, но есть ещё один кандидат, к которому автор явно питает особую симпатию, задумчивый мальчик Джехангир. Этого мальчика остракируют сверстники, а сам он и не очень хочет с ними играть и сидит, в основном, погружённый в мысли, на приступке во дворе, но присоединяется к группе мальчишек (девочки, похоже, во дворе не появляются никогда), когда сосед Нариман, возвратившись с работы в хорошем настроении, рассказывает перед ужином выдуманные истории, например, о героическом игроке в крикет, чьи подачи были таковы, что принимавших их англичан уносили с залитого кровью поля, и "Клуб Крикета Марилебон" превысил бюджет на мячи (рассказ "Squatter" напоминает "Смеющегося человека" Селинджера, возможно, намеренно).

“Tell us about more matches that Savukshaw played in,” they said.

“More nothing. This was his greatest match. Anyway, he did not play cricket for long because soon after the match against the MCC he became a champion bicyclist, the fastest human on two wheels. And later, a pole-vaulter – when he glided over on his pole, so graceful, it was like watching a bird in flight. But he gave that up, too, and became a hunter, the mightiest hunter ever known, absolutely fearless, and so skilful, with a gun he could have, from the third floor of A Block, shaved the whisker of a cat in the backyard of C Block.”

Но в одном из последних рассказов Мистри расправляется с альтер эго ( ? )

Дочитав "Истории Ферозшахского переулка", я отдал книгу знакомому персу, немного стыдясь ассоциативной бедности моего мышления. Этого Алирезу родители тридцать лет назад сплавили в Дюссельдорф к неизвестным ему "родственникам" прежде, чем ему пришлось бы хлебнуть ирано-иракского кровавого маразма. С тех пор он их не видел. От книги он был в восторге раньше, чем приступил к чтению, и не стыдил меня за такой подарок. Он сообщил также, что в Индии 60 миллионов парсов, и что классический арабский придумали персы, чтоб отомстить арабам за отступничество, написав священный текст "по-персидски арабскими словами". Ещё он сказал, что представляется как "Али" мудакам, которые думают, что персы – это арабы, и мудакам, которые, будучи арабами, плохо относятся к персам. Он мне рассказал, что отказывается работать там, где нет шанса помочь людям, и что, научившись гипнозу, помог одному мужчине, который не мог мочиться нигде, кроме собственного домашнего туалета. Он не знал, но это хорошо рифмуется с одним из рассказов Мистри. Мы очень долго пили чай, и наши дети приходили каждые полчаса просить поиграть ещё хотя бы пять минут.

“But there was not much he could keep secret about his ways. The world of washrooms is private and at the same time very public. The absence of feet below the stall door, the smell of faeces, the rustle of paper, glimpses caught through the narrow crack between stall door and jamb – all these added up to only one thing: a foreign presence in the stall, not doing things in the conventional way. And if the one outside could receive the fetor of Sarosh’s business wafting through the door, poor unhappy Sarosh too could detect something malodorous in the air: the presence of xenophobia and hostility.”

What a feast, thought Jehangir, what a feast of words! This would be the finest story Nariman had ever told, he just knew it.

“But Sarosh did not give up trying. Each morning he seated himself to push and grunt, grunt and push, squirming and writhing unavailingly on the white plastic oval. Exhausted, he then hopped up, expert at balancing now, and completed the movement quite effortlessly.

"Банди", "Обвинение"

Хотелось начать словами "хотя никакой литературной ценности эти рассказы...", но по всем заявленным в тексте параметрам это – литературное произведение и, значит, если какую-то ценность оно имеет, то литературную, а закончить хотелось словами о том, что оно имеет. Можно, пожалуй, провести черту между художественной и литературной ценностью и заявить, что "хотя художественной ..., но литературную всё же ...".

Про северокорейского писателя (?) Банди можно легко узнать всё, что ( ? )

Речь в семи рассказах (собранных из 700-страничного манускрипта) идёт о людях, неожиданно ( ? ) Всех ссылают.

В другом рассказе человек хочет ( ? ), обнявшись, и перейти к следующей жертве режима.

Какая-то ярость благородная, конечно, взрастает во мне, когда я читаю прозу в стиле "ленин и печник", а развязка оказывается прозрением, соответствующим моим этическим стандартам, а не школьной программе. Но, к сожеланию, такое восприятие подобного текста мне испортил ещё в девяностые Владимир Сорокин, и в ситуациях, подобных вышеописанной, я ожидаю либо что-нибудь чудовищно-оргиастическое, либо хотя бы вставное "ой, бля, не могу".

На Западе любят умилиться ( — ) животом – приписать этому сборнику относительно высокую литературную ценность.

“Given your family’s loyalty to the Party, I’ll tell you frankly how things stand. I received a report, dated the sixth of September. ‘In apartment 3 on the fifth floor of Building 5, every day from around six in the evening until the next morning, blue double curtains are drawn in both windows. I find this extremely suspicious. It could be some kind of secret code, to communicate with spies.’” Clapping the notebook briskly shut, the secretary glanced sharply up at Gyeong-hee. “Such a report will have reached other ears than mine, Comrade Manager. And you dare to tell me that I’m the one who is going too far?” —(transl. Deborah Smith)