музыка набокова

Всё в рассказе Набокова "Музыка" напоминает визит Свана к Вердюренам в первой части "Поисков" Пруста, когда для него там пианист играл "вещицу", несмотря на то, что у Набокова другая перспектива, и отношение героя к музыке, хотя и выворачивается в развязке в сторону Пруста, изначально противоположно. Впрочем, изначально оба героя к музыке равнодушны.

Сначала он воспринимал лишь материальное качество звуков, издаваемых инструментами.
[...]
он вдруг услышал пытавшуюся подняться кверху, в бурных всплесках, звуковую массу партии для рояля, бесформенную, нерасчлененную, однородную, повсюду сталкивавшуюся с мелодией, словно волнующаяся лиловая поверхность моря, околдованная и бемолизованная сиянием луны
[...]
...перед ним была вещь, являвшаяся уже не чистой музыкой, но, скорее, рисунком, архитектурой, мыслью, и лишь позволявшая припоминать подлинную музыку.
[...]
Но ноты исчезли прежде, чем эти ощущения успели принять достаточно определенную форму, так, чтобы не потонуть в ощущениях, уже пробуждаемых в нас нотами последующими или даже одновременными.
[...]
Но в этот вечер у г-жи Вердюрен, едва только юный пианист взял несколько аккордов и протянул в течение двух тактов одну высокую ноту, Сван вдруг увидел, как из-за длительного звучания, протянутого, словно звуковой занавес, чтобы скрыть тайну ее рождения, появляется сокровенная, рокочущая и расчлененная фраза,— Сван узнал эту пленившую его воздушную и благоуханную фразу. Она была так своеобразна, она содержала в себе столь индивидуальную прелесть, которую ничто не могло бы заменить, что Свану показалось, будто он встретил в гостиной у друзей женщину, однажды замеченную им на улице и пленившую его, женщину, которую он отчаялся увидеть когда-нибудь вновь.

Виктор Иванович нечаянно встречает не однажды замеченную на улице женщину, но бывшую жену-изменницу, "которую он отчаялся увидеть когда-нибудь вновь".

Черный лес поднимающихся нот, скат, провал, отдельная группа летающих на трапециях.
[...]
...музыка окружила их оградой и как бы стала для них темницей, где были оба они обречены сидеть пленниками, пока пианист не перестанет созидать и поддерживать холодные звуковые своды.
[...]
Ограда звуков была все так же высока и непроницаема; все так же кривлялись потусторонние руки в лаковой глубине.
[...]
Последние звуки, многопалые, тяжкие,— раз, еще раз,— и еще на один раз хватит дыхания,— и после этого, уже заключительного, уже как будто всю душу отдавшего аккорда, пианист нацелился и с кошачьей меткостью взял одну, совсем отдельную, маленькую, золотую ноту.
[...]
Но гостья растерянно улыбалась и двигалась к двери, и Виктор Иванович понял, что музыка, вначале казавшаяся тесной тюрьмой, в которой они оба, связанные звуками, должны были сидеть друг против друга на расстоянии трех-четырех саженей,— была в действительности невероятным счастьем, волшебной стеклянной выпуклостью, обогнувшей и заключившей его и ее, давшей ему возможность дышать с нею одним воздухом,— а теперь все разбилось, рассыпалось,— она уже исчезает за дверью, Вольф уже закрыл рояль,— и невозможно восстановить прекрасный плен.

Особым украшением обоих текстов, неподвижной точкой набоковского преобразования выступает присутствующий доктор, несколько вульгарный (Набоков его снабжает сначала "чеховским" аттрибутом, чтобы он потом подлез к герою со своим мнением, "толкая животом", а Пруст с органической обстоятельностью препарирует неуклюжесть соответствующего персонажа). Доктор Котар говорит, не желая "пренебречь удобным случаем" ввернуть словцо: "Не правда ли, это, как говорится, композитор di primo cartello." Набоковский "доктор по горловым" сообщает: "Изумительно! Я всегда говорю, что это лучшее из всего, что он написал."

Сван узнаёт мелодию, тронувшую его в "прошлом году" ("Она сразу же наполнила его своеобразным наслаждением, о котором, до того как услышать ее, он не имел никакого понятия, с которым, он чувствовал, ничто другое, кроме этой фразы, не могло бы познакомить его, и он ощутил к ней какую-то неведомую ему раньше любовь"); он не знал ни автора, ни названия. Ему дают справку. "...он владел ею, мог снова иметь ее у себя всякий раз, когда пожелает, мог попытаться изучить ее язык и отгадать ее тайну."

Для Виктора Ивановича тайна "волшебной стеклянной выпуклости" остаётся неразгаданной. На вопрос, "кстати, что это было?", ему говорят "Все, что угодно [...] "Молитва Девы" или "Крейцерова Соната",— все, что угодно".

(Цитаты из Пруста по переводу Андриана Франковского.)

о во

// мужчины смотрят, как едят женщины

A lady in a dressing jacket sat in an armchair by the gas fire, eating sardines from the tin with a shoe-horn.

(Evelyn Waugh, Black Mischief, 1932)

...la femme est tout occupée à pondre gracieusement les noyaux dans sa cuiller.

...женщина кокетливо сплевывает косточки в чайную ложку — словно кладет яйца.

(Jean-Paul Sartre, La Nausée, 1938; пер. Яхниной [я понимаю, что глагол pondre надо было переводить через дорогу, но почему же "кокетливо"? что-то культурно-фоновое.])

// эфемера

Читая "малую прозу" Во, не могу отделаться от впечатления, что она "мастерская", как стихи Набокова, как безделушки, изготовленные скульптором на веранде в гостях для хозяйки дома. Поскольку это (мимолётное, но назойливое) впечатление происходит от их безупречности, оно может быть только субъективным. Но в стихах Набокова всё же чувствуется некоторая неуклюжесть "малых форм". (А в рассказах? Нет ничего хуже, чем искусственные рассказы. Рассказы Во — жизненные, осеменённые журналистикой.)

// эпистолярный жанр (goodness how Sad)

Hope you got postcard from Sicily. The moral of that was not to make chums with sailors though who I’ve made a chum with is the purser who’s different on account he leads a very cynical life with a gramophone in his cabin and as many cocktails as he likes and welsh rabbits sometimes and I said but do you pay for all these drinks but he said no so that’s all right.
— Сruise (letters from a young lady of leisure)

Darling Laura, sweet whiskers, do try to write me better letters. Your last, dated 19 December received today, so eagerly expected, was a bitter disappointment. Do realize that a letter need not be a bald chronicle of events; I know you lead a dull life now, my heart bleeds for it, though I believe you could make it more interesting if you had the will. But that is no reason to make your letters as dull as your life. I simply am not interested in Bridget’s children. Do grasp that. A letter should be a form of conversation; write as though you were talking to me.
— Letters, Dubrovnik, 7 January 1945

// Goldengrove unleaving

В неспособности принимать шутки всерьёз есть нечто фундаментальное; она превращает жизнь в "нелепые телодвижения". По семейной легенде один близкий родственник, услышав в детстве анекдот про повязку, которая сползла с головы на ногу, устроил яростный скандал. Это момент, подобный описанному в стихотворении Хопкинса "Прыгнуть и упасть". Во пишет так, как будто ему доверили ключи от этого провала. Если не верить, то жизнь обращается абсурдом.