Алебастровые шарики, господни дудочки и гуделки

Моё воспоминание о советском переводе Тома Сойера, читанного ещё до того, как я обозлился на Марка Твена за нелепую сатиру на немецкий язык, и потому в переводе, т.к. обозлился я довольно давно, с годами тускнело и свелось с некоторых пор к реминисценции о сцене покрашивания забора Томом и его несмышлёными друзьями, которые вынуждены приносить Тому дары, чтобы он позволил им поучаствовать в процессе.
Самим ярким пятном в этом воспоминании остались "мраморные шарики".
На самом деле, в оригинале были marbles, цветные стеклянные шарики, которыми империалистические дети-декаденты играют в пробки, и память, исходя из этого факта, изменила мне, потому что в переводе, как я вижу теперь, написано "алебастровые шарики".
Я никогда не видел алебастровые шарики, но Интернет сообщает мне, что некоторым русскоязычным писателям они хорошо известны, хотя и имеют во всех случаях, судя по тексту и контексту, налёт призрачности и неуловимости.
Например, некто Аня Васильева использует их в качестве символа таланта или творчества. Алебастровые шарики, по её версии, плод жизнедеятельности "крохотного дичка-росточка", который "царапается в груди" у талантливого человека ("Господней дудочки"). Бурно и неистово прорвавшись на свет Божий, алебастровые шарики, однако, улетают в пустоту, никому не нужные. Аня Васильева даёт следующие сведения непосредственно об алебастровых шариках: они "прозрачные, чистые", они - "драгоценные и неповторимые вещи", и, главное, они "красивые, но непонятные в употреблении" (в отличие от "«нерукотворных памятников», состоящих сплошь из сверкающих на солнце краеугольных камней"). С другой стороны, есть и имплицитные сведения об их употреблении: "каждый алебастровый шарик найдет свою лунку".
Всё это, а особенно предполагаемое свойство прозрачности, конечно, нисколько не помогает вникнуть в суть алебастровых шариков, а наоборот замутняет её понимание. Это потому, что здесь алебастровые шарики выступают исключительно как символ, что закономерно в произведениях "Господних дудочек", а нам необходим осязаемый объект.
Таковой нам предоставляет Аркадий Застырец, у которого они (эврика!) были, "гладкие и приятные на ощупь, изначально белые, но с естественным от этой постоянной ощупи серым оттенком". Несколько подрывает доверие, правда, немедленно предоставляемая справка - "Те же самые, что у Тома Сойера. Те же, что у всех." Так возникает порочный circulus.
Автор утверждает: "завораживающий и единственный смысл алебастровых шариков" - "доказательство реальности" его "собственной жизни, ... ежедневных историй, горестей и радостей", что вообще сводит на нет все мои усилия. К тому же очень скоро алебастровые шарики, как и в работе, рассмотренной выше, улетают в пустоту: "Куда подевались мои алебастровые шарики? Я не знаю ответа." Нельзя не согласиться с выводом, касающимся всех: "шариков на пороге третьего тысячелетия нам явно всем не хватает."
Их катастрофически мало даже в результатах поиска изображений, полного загадочных чертежей и графиков, и выводящего на озадачивающий "алебастровый шарик для бильярда".

Вывод: непонятные алебастровые шарики, раздающиеся в тексте "Тома Сойера" удручающей метафизикой, необходимо как можно скорее заменить на что-нибудь понятное, хотя бы фрагмент трубы или пробки от пивных бутылок, или поступить так, как поступил переводчик Корней Чуковский с варганом: "part of a jews-harp" переведено как "обломок зубной «гуделки»", со сноской:

«Г у д е л к а» -- крохотный музыкальный инструмент со стальным язычком; его держат зубами; играют на нём, ударяя пальцем по концу язычка.