если смотреть на полную луну
Oct. 14th, 2021 12:40 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
afuchsМоя бабушка предупреждала, что мне будут сниться старцы, а я не понимал, отчего это плохо и пялился. Теперь они наяву, и не старцы (хотя бабушкины коннотации останутся неясными), а одинокие старики, и я им рад. Так, например, не имея лучшего места назначения и утомившись от печатного слова в шумном, дребезжащем тоннеле, я выхожу на краю Тиргартена. Здесь всё разрушено до основания, и поверх инфраструктуры, проводившей мелкобуржуазную жизнедеятельность и миазмы тоталитарной разрухи, именитые архитекторы послевоенных лет настроили красивого панельного жилья.
Я следую правилу левой руки в комплексе павильонов, и четыре раза подряд, миновав человека, уютно сопящего в густой лужице над кусочком фольги и огоньком, упираюсь в стеклянную дверь театра "Грипс", которая открывается и закрывается, как в игре про персидского принца. Я врываюсь в театр внезапно, но за мной сразу вбегает кто-то грузный, прыжками демонстрируя и желание, и невозможность меня обогнать. Когда мы настолько глубоко в полумраке, чтобы не тревожить дверь, я стараюсь заглянуть под приплясывающее стекло очков и вижу немую просьбу поставить условие, которое можно будет выполнить, чтоб я немедленно ушёл. Теперь я стою с театральной программкой перед выходом из метро; вокруг меня возобновляется комплекс павильонов.
Рой
Широкий старик в угловатом синем пиджаке, вопросительно застыв, ждёт перед ларьком, обитатели которого лениво и безучастно пытают ятаганом потное мясо. Мясо пытается извернуться и посмотреть на своих мучителей, но они делают выпад, сменяя друг друга, и, передавая нож, поглядывают на деда с безразличным недоумением. Если они когда-нибудь покидают ларёк, то через подземный туннель. Старик делает шаг назад, и в зоне взаимодействия с мясниками остаётся только чёрная капля туфли, вытекшая из складок штанины.
Старику нужно в академию искусств. Он ищет правильные слова в карманах пиджака, но ничего не находит и обходится тем, что есть. У него почти нет акцента, это очень заметно. Я сразу нахожу правильный путь из павильонов. В телефоне над картой квартала танцует голубая пчела, в панельном доме напротив нас открывается проём, и из него выходит житель со снастями. Я веду деда прямиком через лужайку к проёму, и он идёт, как пунктир по карте. "Нам в академию искусств," — говорю я жителю, и тот кивает доброжелательно. Мы проходим через дом, мимо мусорных баков, покосившихся перекладин для белья. На финишной прямой, завидев исторический амбар, знойную зеленоватую фигуру на фоне приземистого здания и горсть торжественных людей, мы замедляем шаг. "Независимость," — говорит мой спутник, — "Мне было девять". Я делаю вычисления. Середина августа. У меня в кармане куртки квитанция за кофе с прошлой весны, билет на какую-то выставку, талон на франкфуртский трамвай. "Да, из Калькутты," — отвечает дед, нашаривая в карманах мелочь, — "Нет, что Вы, Бангладеш гораздо позже". Он решительно останавливается, звякнув: "Как Вас зовут? Я хочу угостить Вас кофе". Мне до тошноты не хочется кофе, но у старика солнечный, карамельный голос. Он подходит к женщине в строгом костюме. На складном столике с накрахмаленной скатёркой, скрывающей её нижнюю половину, стоит промышленный самовар. "Сколько у Вас стоит кофе." — говорит дед, показывая ладонь с монетами. "У нас только бесплатный," — отвечает она и указывает на термос с пластырем, из которого молодой сотрудник как раз наливает себе разбавленную синьку. "Вы можете пойти в техаус," — говорит сотрудник, ехидно прихлебнув, и снова давит на термос, возмещая отхлёб шумной пенистой струёй. Я хватаю старика за свободную руку и глажу ему локоть: "Спасибо, Рой. До встречи".
Во внутреннем дворе академии стоит удивлённое и растерянное деревце с продолговатыми красными плодами. Я стоял и смотрел, как они падают и, поблёскивая, как рыбки, катятся к имплювию.
Йоргос
Автобус неожиданно поворачивает налево и злорадным симплексом сообщает, что следовать далее всем нужно другими видами транспорта. Немного покашляв, он уточняет: убан, эсбан и кому там чо к вашим услугам. Какая-то женщина панически выдыхает мне в лицо: "это конечная!". Все выходят, сплочённые взаимной неприязнью, и распределяются. Я останавливаюсь перед входом в убан: я настолько явно представляю себе каждый свой шаг отсюда и до вагона, что мне совсем не нужно туда идти. Со стороны перекрытой улицы доносится улюлюканье. Из автобуса, попихиваемый невидимым шофёром, выгружается жилистый старик с чемоданом-тролли. Из-за медицинской маски на нижней челюсти он выглядит раненым в лицо и сопит в два пучка громче издыхающего автобуса. Спустив багаж на тротуар, он застывает. Водитель, шаря клешнёй в нагрудном кармане, перелезает через его чемодан. "Иди, дед, давай" — говорит он, — "в метро". Старик влажно пыхтит и вертится, перекладывая ручку чемодана из руки в руку. У него невероятно светлые глаза, голубые, как маска, но гораздо чище. Он ждёт моего вопроса.
"Куда Вам нужно?" — спрашиваю я, насмотревшись. "Бюлоштрасе," — отвечает он, — "А что это, автобус?" Я начинаю вертеться. "Это седьмая линия?" — говорит он, — "Бюлоштрасе Йоркштрасе". Я никак не соображу маршрут. Дед повторяет: Йоркштрасе, Йоркштрасе, на его кустистом носу появляется большая прозрачная капля с огромным перекрёстком, чередой автобусов, курящими шоферами, тёмной дырой убана, загадочно и зловеще растекающимися толпами. "Вам лучше на эс, говорю я, пойдёмте". "Я каменотёс," — говорит старик с нажимом, — "я строил". Он показывает на станцию метро. "Я пойду с Вами," — отвечаю я, — "идёмте". Он соглашается, и мы идём вместе на светофор. Чемодан, который прыгает за нами, похоже, совершенно пустой.
На переходе я замечаю, что старик держит меня за рукав и разглядывает моё лицо, как старую фотографию. У фалафельной "Займ" через дорогу стоит, как обычно, очередь, сбивая с толку пожилых посетителей аптеки на углу. Потная щетина мечет из амбразуры "Займа" алюминиевые цилиндры, но очередь немедленно пополняется оголодавшими горожанами. "Нам туда," — я делаю ладонью карпа, оплывающего голодных и больных, пытаясь отвлечь старика от моей скулы. "Каменотёс," – отвечает он, — "много лет, я тут строил, седьмая линия". "Тут девятая," — говорю я невнятно, — "а откуда Вы приехали?" "Много лет," — останавливается он, качнув каплей, — "из Греции". Теперь он панически ищет что-то во всех карманах одной рукой, не отпуская ручки чемодана. Я задаю идиотический вопрос про семью; дедова рука выползает наконец из-под куртки с пачкой салфеток. Даже не попытавшись её раскрыть, он утирает нос целофаном и начинает говорить о семье. Я не понимаю ни слова из того, что он говорит, кроме постепенно усложняющихся степеней родства и слова "шайссе", которым они переложены.
Он расходится и брызгает слюной уже не только на меня, поэтому теперь я беру его за локоть и веду в сторону сияющего на пригорке круглого павильона над станцией электрички. Ходьба утихомиривает его. Он становится похож на византийскую старушку с барбетом и говорит смирно и радостно: "Здесь они все. Меня Йоргос зовут". "Фриденау, Шёнеберг, Юлиус-Лебер-Брюке, Йоркштрасе," — говорю я, — "Видите павильон?" "Я просто буду смотреть на табло," — отвечает он, доставая опять салфетки левой рукой из правого заднего кармана джинсов и утираясь целофаном, — "Дождусь Йоркштрасе и пойду". "Да," — говорю я, — "До свидания, Йоргос". Он остаётся стоять со своим пустым чемоданом, щуря небесно-голубые глаза, с дрожащей на солнце прозрачной каплей на носу, не желая спускаться на платформу.
Давид
В автобусе, который я, сидя внутри, представляю себе как светлое жёлтое пятно, движущееся через отключенный на ночь Барнет, в самой его середине перед парой бородатых парней в чёрных кожаных куртках останавливается человек с совершенно круглой кофейной головой и аккуратной белой пенкой на затылке. Он улыбается удивлённо и благостно и похож на сверчка, в последний раз полинявшего и отбросившего возраст как категорию. Он беседует с парнями на турецком, но они не беседуют с ним, отвечают отрывисто и волнуются, как жуки, топыря фалды. Наконец, он отворачивается от них и, встретив мой взгляд, позволяет автобусу проехать под собой и сблизить нас.
Он заговаривает со мной по-турецки и видит, что я не понимаю, переходит на греческий, но передумывает и обстоятельно представляется на иврите. Я говорю своё имя, и он задумывается ещё на несколько секунд, потом красивыми, лёгкими словами начинает рассказывать о своём детстве в Салоники, школе, папе с мамой, "Beaconsfield Road Stop," — говорит автобус невнятно и останавливается, мы выходим вместе, он говорит о сёстрах и братьях, какой-то террасе и внутреннем дворе, переходит на шелест и утихает. Его улыбка подрагивает на ветру под тусклым фонарём. Становится очевидно, что с тех пор с ним больше ничего не произошло. Земной шар повернулся во сне другим боком. Вдруг опять слышно автобус, который уезжает где-то за угол. "Я очень рад нашему знакомству," — говорит Давид и разводит руки.
Я пытаюсь улыбнуться, как он, и протягиваю ладонь, но он не замечает. Выходит неприятная гримаса, и я надеюсь, что её исправит фонарь. Давид остаётся стоять на железнодорожном мосту, не обращая внимания на проходящие под ним электрички, и смотрит, как я исчезаю в тёмной нелепой застройке, поверх большого невидимого шарика, который у него в руках.
Я следую правилу левой руки в комплексе павильонов, и четыре раза подряд, миновав человека, уютно сопящего в густой лужице над кусочком фольги и огоньком, упираюсь в стеклянную дверь театра "Грипс", которая открывается и закрывается, как в игре про персидского принца. Я врываюсь в театр внезапно, но за мной сразу вбегает кто-то грузный, прыжками демонстрируя и желание, и невозможность меня обогнать. Когда мы настолько глубоко в полумраке, чтобы не тревожить дверь, я стараюсь заглянуть под приплясывающее стекло очков и вижу немую просьбу поставить условие, которое можно будет выполнить, чтоб я немедленно ушёл. Теперь я стою с театральной программкой перед выходом из метро; вокруг меня возобновляется комплекс павильонов.
Рой
Широкий старик в угловатом синем пиджаке, вопросительно застыв, ждёт перед ларьком, обитатели которого лениво и безучастно пытают ятаганом потное мясо. Мясо пытается извернуться и посмотреть на своих мучителей, но они делают выпад, сменяя друг друга, и, передавая нож, поглядывают на деда с безразличным недоумением. Если они когда-нибудь покидают ларёк, то через подземный туннель. Старик делает шаг назад, и в зоне взаимодействия с мясниками остаётся только чёрная капля туфли, вытекшая из складок штанины.
Старику нужно в академию искусств. Он ищет правильные слова в карманах пиджака, но ничего не находит и обходится тем, что есть. У него почти нет акцента, это очень заметно. Я сразу нахожу правильный путь из павильонов. В телефоне над картой квартала танцует голубая пчела, в панельном доме напротив нас открывается проём, и из него выходит житель со снастями. Я веду деда прямиком через лужайку к проёму, и он идёт, как пунктир по карте. "Нам в академию искусств," — говорю я жителю, и тот кивает доброжелательно. Мы проходим через дом, мимо мусорных баков, покосившихся перекладин для белья. На финишной прямой, завидев исторический амбар, знойную зеленоватую фигуру на фоне приземистого здания и горсть торжественных людей, мы замедляем шаг. "Независимость," — говорит мой спутник, — "Мне было девять". Я делаю вычисления. Середина августа. У меня в кармане куртки квитанция за кофе с прошлой весны, билет на какую-то выставку, талон на франкфуртский трамвай. "Да, из Калькутты," — отвечает дед, нашаривая в карманах мелочь, — "Нет, что Вы, Бангладеш гораздо позже". Он решительно останавливается, звякнув: "Как Вас зовут? Я хочу угостить Вас кофе". Мне до тошноты не хочется кофе, но у старика солнечный, карамельный голос. Он подходит к женщине в строгом костюме. На складном столике с накрахмаленной скатёркой, скрывающей её нижнюю половину, стоит промышленный самовар. "Сколько у Вас стоит кофе." — говорит дед, показывая ладонь с монетами. "У нас только бесплатный," — отвечает она и указывает на термос с пластырем, из которого молодой сотрудник как раз наливает себе разбавленную синьку. "Вы можете пойти в техаус," — говорит сотрудник, ехидно прихлебнув, и снова давит на термос, возмещая отхлёб шумной пенистой струёй. Я хватаю старика за свободную руку и глажу ему локоть: "Спасибо, Рой. До встречи".
Во внутреннем дворе академии стоит удивлённое и растерянное деревце с продолговатыми красными плодами. Я стоял и смотрел, как они падают и, поблёскивая, как рыбки, катятся к имплювию.
Йоргос
Автобус неожиданно поворачивает налево и злорадным симплексом сообщает, что следовать далее всем нужно другими видами транспорта. Немного покашляв, он уточняет: убан, эсбан и кому там чо к вашим услугам. Какая-то женщина панически выдыхает мне в лицо: "это конечная!". Все выходят, сплочённые взаимной неприязнью, и распределяются. Я останавливаюсь перед входом в убан: я настолько явно представляю себе каждый свой шаг отсюда и до вагона, что мне совсем не нужно туда идти. Со стороны перекрытой улицы доносится улюлюканье. Из автобуса, попихиваемый невидимым шофёром, выгружается жилистый старик с чемоданом-тролли. Из-за медицинской маски на нижней челюсти он выглядит раненым в лицо и сопит в два пучка громче издыхающего автобуса. Спустив багаж на тротуар, он застывает. Водитель, шаря клешнёй в нагрудном кармане, перелезает через его чемодан. "Иди, дед, давай" — говорит он, — "в метро". Старик влажно пыхтит и вертится, перекладывая ручку чемодана из руки в руку. У него невероятно светлые глаза, голубые, как маска, но гораздо чище. Он ждёт моего вопроса.
"Куда Вам нужно?" — спрашиваю я, насмотревшись. "Бюлоштрасе," — отвечает он, — "А что это, автобус?" Я начинаю вертеться. "Это седьмая линия?" — говорит он, — "Бюлоштрасе Йоркштрасе". Я никак не соображу маршрут. Дед повторяет: Йоркштрасе, Йоркштрасе, на его кустистом носу появляется большая прозрачная капля с огромным перекрёстком, чередой автобусов, курящими шоферами, тёмной дырой убана, загадочно и зловеще растекающимися толпами. "Вам лучше на эс, говорю я, пойдёмте". "Я каменотёс," — говорит старик с нажимом, — "я строил". Он показывает на станцию метро. "Я пойду с Вами," — отвечаю я, — "идёмте". Он соглашается, и мы идём вместе на светофор. Чемодан, который прыгает за нами, похоже, совершенно пустой.
На переходе я замечаю, что старик держит меня за рукав и разглядывает моё лицо, как старую фотографию. У фалафельной "Займ" через дорогу стоит, как обычно, очередь, сбивая с толку пожилых посетителей аптеки на углу. Потная щетина мечет из амбразуры "Займа" алюминиевые цилиндры, но очередь немедленно пополняется оголодавшими горожанами. "Нам туда," — я делаю ладонью карпа, оплывающего голодных и больных, пытаясь отвлечь старика от моей скулы. "Каменотёс," – отвечает он, — "много лет, я тут строил, седьмая линия". "Тут девятая," — говорю я невнятно, — "а откуда Вы приехали?" "Много лет," — останавливается он, качнув каплей, — "из Греции". Теперь он панически ищет что-то во всех карманах одной рукой, не отпуская ручки чемодана. Я задаю идиотический вопрос про семью; дедова рука выползает наконец из-под куртки с пачкой салфеток. Даже не попытавшись её раскрыть, он утирает нос целофаном и начинает говорить о семье. Я не понимаю ни слова из того, что он говорит, кроме постепенно усложняющихся степеней родства и слова "шайссе", которым они переложены.
Он расходится и брызгает слюной уже не только на меня, поэтому теперь я беру его за локоть и веду в сторону сияющего на пригорке круглого павильона над станцией электрички. Ходьба утихомиривает его. Он становится похож на византийскую старушку с барбетом и говорит смирно и радостно: "Здесь они все. Меня Йоргос зовут". "Фриденау, Шёнеберг, Юлиус-Лебер-Брюке, Йоркштрасе," — говорю я, — "Видите павильон?" "Я просто буду смотреть на табло," — отвечает он, доставая опять салфетки левой рукой из правого заднего кармана джинсов и утираясь целофаном, — "Дождусь Йоркштрасе и пойду". "Да," — говорю я, — "До свидания, Йоргос". Он остаётся стоять со своим пустым чемоданом, щуря небесно-голубые глаза, с дрожащей на солнце прозрачной каплей на носу, не желая спускаться на платформу.
Давид
В автобусе, который я, сидя внутри, представляю себе как светлое жёлтое пятно, движущееся через отключенный на ночь Барнет, в самой его середине перед парой бородатых парней в чёрных кожаных куртках останавливается человек с совершенно круглой кофейной головой и аккуратной белой пенкой на затылке. Он улыбается удивлённо и благостно и похож на сверчка, в последний раз полинявшего и отбросившего возраст как категорию. Он беседует с парнями на турецком, но они не беседуют с ним, отвечают отрывисто и волнуются, как жуки, топыря фалды. Наконец, он отворачивается от них и, встретив мой взгляд, позволяет автобусу проехать под собой и сблизить нас.
Он заговаривает со мной по-турецки и видит, что я не понимаю, переходит на греческий, но передумывает и обстоятельно представляется на иврите. Я говорю своё имя, и он задумывается ещё на несколько секунд, потом красивыми, лёгкими словами начинает рассказывать о своём детстве в Салоники, школе, папе с мамой, "Beaconsfield Road Stop," — говорит автобус невнятно и останавливается, мы выходим вместе, он говорит о сёстрах и братьях, какой-то террасе и внутреннем дворе, переходит на шелест и утихает. Его улыбка подрагивает на ветру под тусклым фонарём. Становится очевидно, что с тех пор с ним больше ничего не произошло. Земной шар повернулся во сне другим боком. Вдруг опять слышно автобус, который уезжает где-то за угол. "Я очень рад нашему знакомству," — говорит Давид и разводит руки.
Я пытаюсь улыбнуться, как он, и протягиваю ладонь, но он не замечает. Выходит неприятная гримаса, и я надеюсь, что её исправит фонарь. Давид остаётся стоять на железнодорожном мосту, не обращая внимания на проходящие под ним электрички, и смотрит, как я исчезаю в тёмной нелепой застройке, поверх большого невидимого шарика, который у него в руках.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2021-10-13 10:42 pm (UTC)LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: Лытдыбр (https://www.livejournal.com/category/lytdybr?utm_source=frank_comment), Транспорт (https://www.livejournal.com/category/transport?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
Date: 2021-10-13 10:48 pm (UTC)no subject
Date: 2021-10-13 10:51 pm (UTC)no subject
Date: 2021-10-13 10:57 pm (UTC)no subject
Date: 2021-10-14 07:43 am (UTC)no subject
Date: 2021-10-14 09:07 am (UTC)ты, наверно, тоже любишь дедушек
no subject
Date: 2021-10-14 01:29 pm (UTC)no subject
Date: 2021-10-14 08:35 am (UTC)no subject
Date: 2021-10-14 09:09 am (UTC)no subject
Date: 2021-10-14 08:44 am (UTC)no subject
Date: 2021-10-14 09:09 am (UTC)no subject
Date: 2021-10-14 09:10 am (UTC)no subject
Date: 2021-10-14 02:36 pm (UTC)Московия в последние годы приблизилась к ним вплотную, но пока кусты кизила в ней можно пересчитать на пальцах рук, а куда всё повернёт уже через год, к европейской мягкости или к вечной мерзлоте, как обычно, не предсказать.
Часы без стрелок очень хорошо иллюстрируют то, как я ощущаю Западную Европу: фоном там должно пахнуть кебабом и фалафелем, и звучать польская речь.
no subject
Date: 2021-10-22 10:05 am (UTC)Здесь мне повсеместно заметны три дерева, плоды которых мне знакомы как съедобные: шелковица, кизил и ирга. Ни одно из них местные жители не считают плодово-ягодной культурой, всё зреет и осыпается на радость пернатым и шестиногим, даже дворники не протестуют. Последние два я почти не трогаю - я немного параноидален в области гастрономической ботаники, а эти деревья у меня во дворе не росли, я их видел в каких-нибудь поездках и пробовал под надзором взрослых, которые теперь со мной на работу не ходят. И знаю наверняка, что вот кизил, а вот ирга, но рука не поднимается (иргу бывшая жена вкладывала мне, дураку, в рот, но теперь я разведённый). А шелковицу ем с удовольствием (аборигены шарахаются), но сколько я один съем? A, ещё попадается алыча местами, немцы тоже знают только похожую, но гораздо более сладкую "мирабелле" с рынка или тёрн из настоек, а алычу в парках не трогают руками.
И потом, надо признать, что влияние вот этого "здесь это не едят" настолько сильно, что даже турки проходят мимо хорошо знакомых "дут" и "алыч" (это у них, правда, боярышник; не знаю, как его употребляют), не обращая внимания.
Насчёт Западной Европы: я не уверен, можно ли к ней отнести Берлин; как бы то ни было, фалафели и кебабы как-то не очень пахнут, даже в геттообразных районах (вероятно, их там не больше). В смысле общепита они не перегоняют, я думаю, итальянцев и вьетнамцев. Польскую речь я здесь слышу нечасто; в некоторых бедных районах она хорошо перемешана с русской и сербохорватской и неплохо выражена на стройплощадках. Это при том, что до Польши час езды. Зато на самом западе Европы, в английских Средиземьях, например, в аэропорту Ноттингема и всех самолётах, которые там приземляются, примерно 93% говорящих по-польски, и все вывески на двух языках.
no subject
Date: 2021-10-22 12:47 pm (UTC)сука?.Так уж получилось, что из всей Европы мне удалось побывать только на Заокраинном Западе, и количество поляков в глухих сельских местах кельтского мира было шоком. Едешь в раз в час идущем автобусе от дальнего парома в богом забытые шотландские холмы, в которых затерялся филиал ботсада, совершенно невероятный, и с тобой едет целая деревня, родня и знакомые, обсуждая бытовые дела — но говорит на абсолютно непонятном языке, который явно не гэльский, и из английского в нём только названия присутственных мест: боже, неужели скотч в произношении настолько отличается от стандартного английского, не может быть. Через три остановки начинаешь в ужасе осознавать, что понимаешь, что они говорят — но совсем не с той стороны мозга, откуда-то из подкорки; с первым явно опознанным rz всё становится на свои места. В сувенирных национальных лавках Дублина, в одной из которых я купил-таки кепку "Хлебóстровский мужик", а в другой — тинвисл, нацсостав продавцов стопроцентен, кажется, у меня даже спросили, what пан хце. К стыду своему понимаю, что девяносто девять процентов раздражения на заполонивших Запад пóляков — пошлейшее завистливое "вместо них здесь должен бы был жить я".
no subject
Date: 2021-10-22 01:43 pm (UTC)Вот у меня мысль точно такая же, но только я не ем. Мысль, похоже, достаточно сытная.
К слову, вчера вечером у известного блогогога был опрос "что вы такое не делали никогда, что делали и делают все вокруг", и я, прочитав сред-стартеры блогосрача на 150 комментов, не нашёл никакого сентимента, кроме высокодуховной гордости за несделанное или неделаемое. Теперь пытаюсь провести во внутреннем досье резкую границу между намеренными опущениями, которые вызывают имбецильную гордость, и теми, которые вызывают чувство, близкое к стыду. Границу провести оказывается трудно, потому что это одно и то же, в общем. Употребление в пищу волос от кукурузы и чуба от тыквы, потому что всё это щедроты природы - супротив выбрасывания запечатанной упаковки сыра в день истечения срока реализации, одно и то же.
В первый раз в Лондоне я произносил, входя в кафе, фразу "coffee please" сначала для себя вслух, чтоб от холода не сказать, например, "кувофий" по-бруклински, пристукнуть фонетической тростью, и мне отвечали по-польски, и да, мне тоже хотелось скинуть
двадцать(вру, тогда ещё) десять лет, свалить из сраной Пруссии и пристроиться рядом с широкобёдрой агой в кофейне в блумсбери. Вариации Киндберга, скоро пройдёт.Кепка у меня тоже, кстати, есть, наверно, того же типа, если под хлебостровом Вы понимаете внешние гебриды; мне мужик на рынке сказал, надо, чтоб под околыш палец влезал, и всунул мне палец под околыш. А она потом от ветра слетает, если голову помыть.
no subject
Date: 2021-10-22 03:21 pm (UTC)Чтобы не слетала, надо голову помыть перед сном и с недосушенной головой лечь спать, по крайней мере тому, у кого кудри вьются у блядей.
По рассказам очевидцев, в 70-х — 80-х была то ли прямо, то ли обратно подобная* этому флэшмобу drinking game, типа провозглашается "я никогда не...", и из-за стола выбывают те, кто таки да, а остаются те, кто не. Или наоборот, не помню, надо было признаться в чём-то экзотическом, чтобы остаться, и под конец начиналась жесть: "я, например, трахалась с негром, а ты? — подумаешь, я тоже трахался с негром, а вот трахалась ли ты с негром на кладбище?" и т.п. У меня даже был пост, в комментарии к которому мне писали и то, какой эта игра была на самом деле, и то, почему представляемые мной варианты не должны работать даже в самых пьяных и раскованных компаниях, но я не в состоянии уложить это в голове.
*у меня в голове крепко засела байка из бестиария "печаль подобна ворону", которая по тексту ему обратно подобна: но это одно и то же, в общем.