умиление и слабость
Jun. 19th, 2011 12:13 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
afuchsХочется написать о Меире Шалеве, как умею. Умею я, в основном, ругать и ехидничать, и то слегка неуклюже. Тем не менее, напишу сейчас о Меире Шалеве (M`YR ŠLW) по поводу прочтения его книжки "Дело было так" (HDBR HYH KKH), здесь и далее перевод мой, а оригинал впечатывать лень.
Меира Шалева я читал мало. Покинув на долгое время историческое ПМЖ, я ознакомился с его романом "Эсав" (1991), в котором писатель обнажился в немалой степени, и дал понять, что, пожалуй, обнажается подобным образом повсюду, т.е. обладает завидной писательской честностью (ср. Эрнест Хемингуэй и Макс Фриш, не ср. с Генри Миллер и Феридун Займоглу).
Обнажил он следующее:
- жёсткую привязку к семейной проблематике и семье в общем (чешется язык сказать, что это довольно типично для еврейского автора, и объяснить почему, но это не к месту, и можно расчесать язык до крови)
- способность извлекать и пользу и удовольствие из резкого контраста между литературным ивритом и ивритом современным, разговорным. Этгар Керет, например, лепит вкусные конфетки из-под ногтей, а А.Б.Иегошуа держит в серванте хрустальный графин с водичкой для гостей. МШ удаётся прекрасная проза, из которой ничего не торчит и нигде не пахнет, несмотря на лексикон и идиоматику, которые, будучи извлечены из его текста, сразу падают оземь и лежат недвижно. Явления же синтаксического толка, вызывающие зуд, оскомину и паршу у других писателей, у Шалева кокетливо вписываются в общий слащавый тон повествования. См. немедленно следующий пункт. Этот диахронный синтез Меир Шалев не наработал есть, а органично приобрет начитав ещё с младых ногтей и т.д.
- неискоренимые слащавость и кокетство, кажется, как-то связанные с откровенной склонностью к кругленькому нарративу. В "Эсаве" Шалев называет учителей, например, Филдинга или Мелвилла. Я с ними не знаком или плохо. Впрочем, "Эсава" я читал давно. Кроме этой весьма косвенной связи, которая могла бы идти отдельным пунктом, но не уложилась у меня в голове настолько удобно, чтобы вылезти через рот, слащавость выражается, например, в непреодолимой тяге к очеловечиванию неживых предметов и бессловесных скотов, а кокетливость, например, в заигрывании с читателем посредством отсылки вперед по тексту, назад по тексту, поверх текста и между строк, так что создаётся впечатление, что автор прячет глазки за резной своей прозой, обмахиваясь ею как веером.
В общем, Шалева надо похвалить, и я бы так безотлагательно и сделал, не будь он заслуженным деятелем искусства и культуры, его книги - выстраданным и бесценным историческим документом, а я конём с фигой в кармане пальто. Но я могу расправить копыто и сказать, что обе книги, которые я читал, мне понравились, а пишу я про последнюю вторую, в которой есть один важный элемент, позволяющий всё вышеохаянное прочитать с проглотом: неизбывный мрак и гиблую тоску. В большей части случаев этот элемент сочится из под строчек, и примеров не приведёшь, но вот воспоминание о Иерусалиме. Я не могу сказать, что я знаю этот географический курьёз таким, или вообще, что я его знаю, но вот это, как говорится, извините, отзывается и реверберирует.
"Микрорайон Кирьят Моше не обладал иерусалимским характером всех тех районов, о которых писали в своих книгах мой отец и дядя Шахар. Он был совсем не похож на Нахлаот, Бет Исраэль, улицу Невиим, Карем, Бака, Мошава Германит и другие старые районы города. В нём не было ни каменных арок, ни переулков с геранью и жасмином, ни куполов и сводов, а его уродливым жилым массивам было невдомёк, что всякий иерусалимский дом должен быть построен из камня. Их строили из кирпичей и покрывали серой штукатуркой набрызгом.
Однако в непосредственной близости стояли, как часовые, три очень иерусалимских учреждения: "Школа для слепых", сумасшедший дом "Женский двор" (Эзрат нашим) и приют для сирот "Дискин". Эти учреждения занимали важное место в нашей жизни. Многие жильцы сумасшедшего дома имели обыкновение гулять в микрорайоне, вписываясь в него как неотделимый и любопытный элемент пейзажа. В сиротском приюте "Дискин" нередко раздавались страшные вопли несчастных, и, долетая до нашего слуха, наполняли сердца ужасом. А со слепыми детьми из "Школы для слепых" у нас сложились особые отношения. Мы часто играли с ними, даже в салки и прятки, обменивались историями, а иногда, жаркими летними вечерами, все вместе, зрячие и слепые, мы прокрадывались под окна слепых девочек - подглядывать. Мы смотрели, как они готовятся ко сну, а слепые мальчики щипали нас за руки и, страшно волнуясь, шептали: "Ну, что там видно? Говорите, что вам видно..." Они были возбуждены гораздо больше, чем мы. Глазам их воображения представали зрелища, скрытые от телесных глаз.
Через много лет, беседуя с отцом о его любимом городе, я сказал ему, что мой Иерусалим - это не Храмовая и Елеонская горы, не крыша монастыря Нотр-Дам де Франс, базары, кварталы и переулки, которые он описывал в своих стихах и рассказах, а безумство, слепота и сиротство этих трёх заведений. К моему удивлению, он улыбнулся и сказал, что я даже не знаю, насколько я прав." (стр. 66-67)
А и теперь, после прочтения книги, стоят перед моими очами все члены семьи и персонажи книжки Меира Шалева, как живые - трудные и сложные, и глядят из книжки наружу. Главный персонаж - бабушка Тоня - вызывает одновременно тёплое уважение и слепое бешенство, а это большая заслуга и честь для писателя. Поскольку бабушка русская, а её ломаный иврит умилителен донельзя, долго ждать не придётся - скоро скоро какой-нибудь окололитературный энтузиаст или лучше публицист даст волю своему деятельному умилению.
(Впрочем, кажется, уже. На самом деле, очень со вкусом, знаете, вся серия обложек. Сумасойти! Ещё не сдал в печать, а уже тебе вот. Из тех тридцати строчек перевода, которые я уже прочитал, я вычитал следующее: блочные дома из кирпичей, мишнаитский лексикон передан неправильным предлогом ("выйду в таком виде на люди"), в псалме появилось выражение "предмет всеобщих насмешек", неразрешимая самсонова загадка "из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое" превратилась в "извлечение сладости из горечи" - ну это ж вся книга такая, а смешной ломаный иврит бабушки вернулся в местечковое еврейское лоно - ну, что тут уже сделаешь? "Он таки снова мне удрал". Хорошо, что не "опять"!).
Предметный указатель.
* Кокество и кокетливость: "Если я напишу эту книгу, то напишу её не сегодня и не завтра и не в ближайшие годы. А напишу её в старости, когда буду сдержаннее и смелее, и снисходительнее." (стр. 14) Некуда снисходительнее, и Шалев об этом знает.
"Обычно, когда литературный герой отправляется в дорогу, другие персонажи прощаются с ним и грустят, или радуются, что избавились от него, провожают на вокзал или в аэропорт, или не провожают. Так же и читатели или слушатели желают знать не только о том, как происходило и чем закончилось путешествие, о котором идёт речь, но и о его причинах; но для них не всегда находится объяснение." (стр. 103) Речь идёт о путешествии пылесоса. Всем причинам Шалев находит объяснение.
* Лексикон и идиоматика, органично сущые: "выйду к людям на посмеяние и поругание" (стр. 7), ср. "Положил еси нас поношение соседом нашым, подражнение и поругание сущым окрест нас" (Пс. 43/44:14), при этом слово люди (BRYWT) из лексикона Мишны, как я понимаю, в употреблении, например, у Ш.Й. Агнона и неизвестного мне переводчика книги Максима Горького "В люди".
* Неизбывный мрак и гиблая тоска: пронзительные пассажи о киббуцниках, речь на поминках в конце книги.
* Очеловечивание: целый кусок! "Менахем и Яир тогда купили свой первый трактор: маленький "Фергюсон", на котором я научился ездить и работать. У "Фергюсона" не было причуд, он был быстрее и сильнее, чем Уайти, и не имел привычки по ночам бегать и искать тракторих. Понемногу старый конь оказался отстранён от всех своих должностей (что, разумеется, никоим образом его не огорчило), и в конце концов мои дядья решили отправить его на пенсию. Свои последние два года он провёл на коровьем дворе, где, опираясь на ясли, надоедал коровам рассказами о жизни при англичанах." (стр. 173)
А далее - ослица, пылесос (наряду с бабушкой, главный герой книги), и даже частицы пыли - все что-то замышляют и чего-то хотят. Мне кажется, кое-где и абстрактные понятия вдруг обнаруживают человеческие черты.
Впрочем, вот ещё:
"Всё это ему понравилось, и он даже немного гордился, но теперь, во мраке ванной комнаты, он понял, что бывает лучше жить обычной жизнью, в привычном порядке, как живут все люди и все пылесосы. Почему он не остался в Америке, спрашивал он сам себя, почему не был доставлен нормальной американской домохозяйке, в платье в горошек, с помадой на губах и полированными ногтями? Такой же американке, как и он, которая понимает, как работает американский пылесос? А теперь что? Что, ему, не пачкаться? Конечно, он пачкается. Это его работа. Он трудится и пачкается для неё, чтобы у неё был чистый дом, ухоженные руки и улыбка на лице." (стр. 167)
См. также *слащавость.
* Семейная проблематика: стр. 7-226 с иллюстрациями. Какой смысл вообще об этом говорить, если вся книга про бабушку?
* Слащавость: неплохим примером будут почти все пассажи, в которых описывается очеловеченный пылесос (см. *очеловечивание). Для более обширного разъяснения необходимо переводить всю книгу, т.к. слащавость - это как паттерн в преобразовании Фурье, а на это нет времени и умения.
ПС Если у кого-то есть под рукой перевод из серии с магендовидами, процитируйте мне, пожалуйста, кусок про Иерусалим, буду учиться, как надо.
Меира Шалева я читал мало. Покинув на долгое время историческое ПМЖ, я ознакомился с его романом "Эсав" (1991), в котором писатель обнажился в немалой степени, и дал понять, что, пожалуй, обнажается подобным образом повсюду, т.е. обладает завидной писательской честностью (ср. Эрнест Хемингуэй и Макс Фриш, не ср. с Генри Миллер и Феридун Займоглу).
Обнажил он следующее:
- жёсткую привязку к семейной проблематике и семье в общем (чешется язык сказать, что это довольно типично для еврейского автора, и объяснить почему, но это не к месту, и можно расчесать язык до крови)
- способность извлекать и пользу и удовольствие из резкого контраста между литературным ивритом и ивритом современным, разговорным. Этгар Керет, например, лепит вкусные конфетки из-под ногтей, а А.Б.Иегошуа держит в серванте хрустальный графин с водичкой для гостей. МШ удаётся прекрасная проза, из которой ничего не торчит и нигде не пахнет, несмотря на лексикон и идиоматику, которые, будучи извлечены из его текста, сразу падают оземь и лежат недвижно. Явления же синтаксического толка, вызывающие зуд, оскомину и паршу у других писателей, у Шалева кокетливо вписываются в общий слащавый тон повествования. См. немедленно следующий пункт. Этот диахронный синтез Меир Шалев не наработал есть, а органично приобрет начитав ещё с младых ногтей и т.д.
- неискоренимые слащавость и кокетство, кажется, как-то связанные с откровенной склонностью к кругленькому нарративу. В "Эсаве" Шалев называет учителей, например, Филдинга или Мелвилла. Я с ними не знаком или плохо. Впрочем, "Эсава" я читал давно. Кроме этой весьма косвенной связи, которая могла бы идти отдельным пунктом, но не уложилась у меня в голове настолько удобно, чтобы вылезти через рот, слащавость выражается, например, в непреодолимой тяге к очеловечиванию неживых предметов и бессловесных скотов, а кокетливость, например, в заигрывании с читателем посредством отсылки вперед по тексту, назад по тексту, поверх текста и между строк, так что создаётся впечатление, что автор прячет глазки за резной своей прозой, обмахиваясь ею как веером.
В общем, Шалева надо похвалить, и я бы так безотлагательно и сделал, не будь он заслуженным деятелем искусства и культуры, его книги - выстраданным и бесценным историческим документом, а я конём с фигой в кармане пальто. Но я могу расправить копыто и сказать, что обе книги, которые я читал, мне понравились, а пишу я про последнюю вторую, в которой есть один важный элемент, позволяющий всё вышеохаянное прочитать с проглотом: неизбывный мрак и гиблую тоску. В большей части случаев этот элемент сочится из под строчек, и примеров не приведёшь, но вот воспоминание о Иерусалиме. Я не могу сказать, что я знаю этот географический курьёз таким, или вообще, что я его знаю, но вот это, как говорится, извините, отзывается и реверберирует.
"Микрорайон Кирьят Моше не обладал иерусалимским характером всех тех районов, о которых писали в своих книгах мой отец и дядя Шахар. Он был совсем не похож на Нахлаот, Бет Исраэль, улицу Невиим, Карем, Бака, Мошава Германит и другие старые районы города. В нём не было ни каменных арок, ни переулков с геранью и жасмином, ни куполов и сводов, а его уродливым жилым массивам было невдомёк, что всякий иерусалимский дом должен быть построен из камня. Их строили из кирпичей и покрывали серой штукатуркой набрызгом.
Однако в непосредственной близости стояли, как часовые, три очень иерусалимских учреждения: "Школа для слепых", сумасшедший дом "Женский двор" (Эзрат нашим) и приют для сирот "Дискин". Эти учреждения занимали важное место в нашей жизни. Многие жильцы сумасшедшего дома имели обыкновение гулять в микрорайоне, вписываясь в него как неотделимый и любопытный элемент пейзажа. В сиротском приюте "Дискин" нередко раздавались страшные вопли несчастных, и, долетая до нашего слуха, наполняли сердца ужасом. А со слепыми детьми из "Школы для слепых" у нас сложились особые отношения. Мы часто играли с ними, даже в салки и прятки, обменивались историями, а иногда, жаркими летними вечерами, все вместе, зрячие и слепые, мы прокрадывались под окна слепых девочек - подглядывать. Мы смотрели, как они готовятся ко сну, а слепые мальчики щипали нас за руки и, страшно волнуясь, шептали: "Ну, что там видно? Говорите, что вам видно..." Они были возбуждены гораздо больше, чем мы. Глазам их воображения представали зрелища, скрытые от телесных глаз.
Через много лет, беседуя с отцом о его любимом городе, я сказал ему, что мой Иерусалим - это не Храмовая и Елеонская горы, не крыша монастыря Нотр-Дам де Франс, базары, кварталы и переулки, которые он описывал в своих стихах и рассказах, а безумство, слепота и сиротство этих трёх заведений. К моему удивлению, он улыбнулся и сказал, что я даже не знаю, насколько я прав." (стр. 66-67)
А и теперь, после прочтения книги, стоят перед моими очами все члены семьи и персонажи книжки Меира Шалева, как живые - трудные и сложные, и глядят из книжки наружу. Главный персонаж - бабушка Тоня - вызывает одновременно тёплое уважение и слепое бешенство, а это большая заслуга и честь для писателя. Поскольку бабушка русская, а её ломаный иврит умилителен донельзя, долго ждать не придётся - скоро скоро какой-нибудь окололитературный энтузиаст или лучше публицист даст волю своему деятельному умилению.
(Впрочем, кажется, уже. На самом деле, очень со вкусом, знаете, вся серия обложек. Сумасойти! Ещё не сдал в печать, а уже тебе вот. Из тех тридцати строчек перевода, которые я уже прочитал, я вычитал следующее: блочные дома из кирпичей, мишнаитский лексикон передан неправильным предлогом ("выйду в таком виде на люди"), в псалме появилось выражение "предмет всеобщих насмешек", неразрешимая самсонова загадка "из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое" превратилась в "извлечение сладости из горечи" - ну это ж вся книга такая, а смешной ломаный иврит бабушки вернулся в местечковое еврейское лоно - ну, что тут уже сделаешь? "Он таки снова мне удрал". Хорошо, что не "опять"!).
Предметный указатель.
* Кокество и кокетливость: "Если я напишу эту книгу, то напишу её не сегодня и не завтра и не в ближайшие годы. А напишу её в старости, когда буду сдержаннее и смелее, и снисходительнее." (стр. 14) Некуда снисходительнее, и Шалев об этом знает.
"Обычно, когда литературный герой отправляется в дорогу, другие персонажи прощаются с ним и грустят, или радуются, что избавились от него, провожают на вокзал или в аэропорт, или не провожают. Так же и читатели или слушатели желают знать не только о том, как происходило и чем закончилось путешествие, о котором идёт речь, но и о его причинах; но для них не всегда находится объяснение." (стр. 103) Речь идёт о путешествии пылесоса. Всем причинам Шалев находит объяснение.
* Лексикон и идиоматика, органично сущые: "выйду к людям на посмеяние и поругание" (стр. 7), ср. "Положил еси нас поношение соседом нашым, подражнение и поругание сущым окрест нас" (Пс. 43/44:14), при этом слово люди (BRYWT) из лексикона Мишны, как я понимаю, в употреблении, например, у Ш.Й. Агнона и неизвестного мне переводчика книги Максима Горького "В люди".
* Неизбывный мрак и гиблая тоска: пронзительные пассажи о киббуцниках, речь на поминках в конце книги.
* Очеловечивание: целый кусок! "Менахем и Яир тогда купили свой первый трактор: маленький "Фергюсон", на котором я научился ездить и работать. У "Фергюсона" не было причуд, он был быстрее и сильнее, чем Уайти, и не имел привычки по ночам бегать и искать тракторих. Понемногу старый конь оказался отстранён от всех своих должностей (что, разумеется, никоим образом его не огорчило), и в конце концов мои дядья решили отправить его на пенсию. Свои последние два года он провёл на коровьем дворе, где, опираясь на ясли, надоедал коровам рассказами о жизни при англичанах." (стр. 173)
А далее - ослица, пылесос (наряду с бабушкой, главный герой книги), и даже частицы пыли - все что-то замышляют и чего-то хотят. Мне кажется, кое-где и абстрактные понятия вдруг обнаруживают человеческие черты.
Впрочем, вот ещё:
"Всё это ему понравилось, и он даже немного гордился, но теперь, во мраке ванной комнаты, он понял, что бывает лучше жить обычной жизнью, в привычном порядке, как живут все люди и все пылесосы. Почему он не остался в Америке, спрашивал он сам себя, почему не был доставлен нормальной американской домохозяйке, в платье в горошек, с помадой на губах и полированными ногтями? Такой же американке, как и он, которая понимает, как работает американский пылесос? А теперь что? Что, ему, не пачкаться? Конечно, он пачкается. Это его работа. Он трудится и пачкается для неё, чтобы у неё был чистый дом, ухоженные руки и улыбка на лице." (стр. 167)
См. также *слащавость.
* Семейная проблематика: стр. 7-226 с иллюстрациями. Какой смысл вообще об этом говорить, если вся книга про бабушку?
* Слащавость: неплохим примером будут почти все пассажи, в которых описывается очеловеченный пылесос (см. *очеловечивание). Для более обширного разъяснения необходимо переводить всю книгу, т.к. слащавость - это как паттерн в преобразовании Фурье, а на это нет времени и умения.
ПС Если у кого-то есть под рукой перевод из серии с магендовидами, процитируйте мне, пожалуйста, кусок про Иерусалим, буду учиться, как надо.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2011-06-19 11:11 am (UTC)no subject
Date: 2011-06-19 11:14 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-02 01:27 pm (UTC)no subject
Date: 2011-06-20 08:56 am (UTC)(уходит, опять уходит... ускользает, уворачивается, оглядываясь и улыбаясь - моя ж ты лапушка... "Будь я бабой...!" :-))
"Ну, что там видно? Говорите, что вам видно..." - очень сильно.
no subject
Date: 2011-06-21 10:16 am (UTC)Они бывают лучше, чем русские.
Ещё можно подождать украинского, они тоже бывают лучше. Переведут же на украинский. Должны же быть люди, которые переводят израильскую литературу на украинский! В конце концов!
no subject
Date: 2011-06-21 10:25 am (UTC)в Черновцах есть школа ивритская (туда даже можно взрослому прийти и выучить язык)
есть телеканал, где говорят на иврите люди, живущие одной ногой в Израиле
есть Хесед
я даже знала одного предпринимателя израильтянина-мечтателя, вообразившего, что он будет заниматься бизнесом на Украине (ха-ха)
но переводчиков точно нет
про киев мне ничего не известно, думаю, там ситуация только хуже
спасибо за ссылку.