труднее всего именно с этим
Sep. 15th, 2010 09:50 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
afuchsКогда юноши с мускулистыми локтями выходят в сумерки за мусорными баками, я застываю в восхищении. Я стою на тёмном тротуаре и смотрю, как, мотнув головой, они сплёвывают розовые искры, привычной рукой хватаются за баки и волокут их во мрак дверного проёма. Им доступен мир. У меня никогда не было и не будет таких локтей. Возможно, собственничество, в основном, влечёт меня и внушает мне уважение. Юноши пропадают, как видение, дверное веко мягко глушит утробный звук мусорных колёс, я делаю шаг вперёд и готов идти на трамвай. Только напоминание о некогда пребывавшем на моём месте мусорном баке задерживает меня:
- смятая бумажка из-под сладкой булочки, с глазурью на губе
- пучок травы с отпечатком колеса
- ломтик овоща
- мыльный колтун
- жирное пятно с белёсым сгустком
- удаляющиеся ватки
- нездешняя веточка
- надорванный бирдекель в чернильных разводах
- разное.
Но задерживает меня ненадолго.
Теперь о книгах. Прочитал Геласимова "Рахиль". Непонятно, зачем. Оставил в поезде. Геласимов говорит: на меня повлиял Фолкнер и Хемингуэй. Хемингуэя он называет Хемом, с большой буквы, но в косвенном падеже. Герой Геласимова старается быть как герой Хемингуэя, даже как герой невысказанного Ремарка (хотя имён в произведении значительно больше, чем стоило бы называть, но всё англоязычные, ни одного Ремарка), всё говорит и думает про секс с женщинами, даже позволяет себе кое-как тонко намекнуть на импотенцию, муссирует еврейскую тематику, но не встаёт даже рядом. Квентин, конечно, ближе, но тут автора не хватает. Читается легко, без пользы и интереса.
Поскольку почитал я, таким образом, по-русски недолго и неудовлетворительно, схватил Улицкую, известную многим. Опять еврейская тематика, содержание довольно интересно, но не могу избавиться от ощущения, что меня этой книгой кто-то наказал. С эпистолярным жанром я знаком плохо. Помню, в "Страданиях молодого Вертера" мне понравилось, что герой сразу не
умер, а возился там как-то отвратительно полудохлый, даже разные другие персонажи ужаснулись. Я подумал: вот хороший писатель. Можно теперь даже взять и описать в длинной новелле физиологическую жизнь молодого Вертера в те роковые минуты, когда из него сочилось мозговое вещество. Подписать это так: "Штефан Цвайг". Или на австрийский манер: "Штефан Цвяйг" или даже "Цвейг". Впрочем, я, наверно, утрирую.
Вдруг! Письмо Улицкой к Елене Костюкович. Интересно. Читаю даже. Даже иногда читаю Википедию, про Пия двенадцатого или Залмана Шазара, и эти сведения гармонично втыкаются в ткань повествования. Которая, кстати, изрядно разодрана на все вот эти письма, записи, транскрипты и прочие непрямые свидетельства. Интересно и с пользой. Антисемитизма пока не заметил.
Много проделано работы.
Напоследок ещё об искусстве: картины писать нецелостно, разные элементы разной техникой. Мостик как у фовистов, а там берёзки на манер Дега, и мясная фигура справа и очень низко на скамейке, как у Бекона. А весь левый план (в форме неровного белого пятна, обнажённый холст) заполнен одной маленькой закорючкой, шариковой ручкой.
Будет, конечно, неинтересно и незачем, но лучше, чем душераздирающий проект кундеркиной художницы Сабины. В концептуальном смысле.
Никогда не описывайте жизнь более чем двумя наречиями. Она, может, и разнообразна, но на третьем наречии обязательно срываешься.
[Повелительное наклонение заимствовано у упомянутых, а ими у именитых]
- смятая бумажка из-под сладкой булочки, с глазурью на губе
- пучок травы с отпечатком колеса
- ломтик овоща
- мыльный колтун
- жирное пятно с белёсым сгустком
- удаляющиеся ватки
- нездешняя веточка
- надорванный бирдекель в чернильных разводах
- разное.
Но задерживает меня ненадолго.
Теперь о книгах. Прочитал Геласимова "Рахиль". Непонятно, зачем. Оставил в поезде. Геласимов говорит: на меня повлиял Фолкнер и Хемингуэй. Хемингуэя он называет Хемом, с большой буквы, но в косвенном падеже. Герой Геласимова старается быть как герой Хемингуэя, даже как герой невысказанного Ремарка (хотя имён в произведении значительно больше, чем стоило бы называть, но всё англоязычные, ни одного Ремарка), всё говорит и думает про секс с женщинами, даже позволяет себе кое-как тонко намекнуть на импотенцию, муссирует еврейскую тематику, но не встаёт даже рядом. Квентин, конечно, ближе, но тут автора не хватает. Читается легко, без пользы и интереса.
Поскольку почитал я, таким образом, по-русски недолго и неудовлетворительно, схватил Улицкую, известную многим. Опять еврейская тематика, содержание довольно интересно, но не могу избавиться от ощущения, что меня этой книгой кто-то наказал. С эпистолярным жанром я знаком плохо. Помню, в "Страданиях молодого Вертера" мне понравилось, что герой сразу не
умер, а возился там как-то отвратительно полудохлый, даже разные другие персонажи ужаснулись. Я подумал: вот хороший писатель. Можно теперь даже взять и описать в длинной новелле физиологическую жизнь молодого Вертера в те роковые минуты, когда из него сочилось мозговое вещество. Подписать это так: "Штефан Цвайг". Или на австрийский манер: "Штефан Цвяйг" или даже "Цвейг". Впрочем, я, наверно, утрирую.
Вдруг! Письмо Улицкой к Елене Костюкович. Интересно. Читаю даже. Даже иногда читаю Википедию, про Пия двенадцатого или Залмана Шазара, и эти сведения гармонично втыкаются в ткань повествования. Которая, кстати, изрядно разодрана на все вот эти письма, записи, транскрипты и прочие непрямые свидетельства. Интересно и с пользой. Антисемитизма пока не заметил.
Много проделано работы.
Напоследок ещё об искусстве: картины писать нецелостно, разные элементы разной техникой. Мостик как у фовистов, а там берёзки на манер Дега, и мясная фигура справа и очень низко на скамейке, как у Бекона. А весь левый план (в форме неровного белого пятна, обнажённый холст) заполнен одной маленькой закорючкой, шариковой ручкой.
Будет, конечно, неинтересно и незачем, но лучше, чем душераздирающий проект кундеркиной художницы Сабины. В концептуальном смысле.
Никогда не описывайте жизнь более чем двумя наречиями. Она, может, и разнообразна, но на третьем наречии обязательно срываешься.
[Повелительное наклонение заимствовано у упомянутых, а ими у именитых]
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2010-09-15 09:11 pm (UTC)no subject
Date: 2010-09-16 05:39 am (UTC)меня расстраивает, когда какое-нибудь говно полностью устраивает широкую публику.
или бывает, что даже не говно, а что-нибудь из неплохого теста, но специально для широкой публики подпазано дешевым повидлом - и срабатывает! мне тогда так грустно становится.
сразу хочется уйти в натуральное хозяйство.
no subject
Date: 2010-09-16 09:31 am (UTC)К тому же критерии где. Нет у меня критериев для плохой литературы. Для себя есть, а для широкой публики нет. Если кто-то найдёт в поезде Геласимова и ему понравится, я не против.
Меня расстраивают явные противоречия, сбои в рецензиях. Почитать рецензии на современную русскоязычную литературу - одни золотые россыпи, а почитать саму литературу - какое-то вялое каплево. Я не к тому, что её нет, а к тому, что трудно найти тех, кто посоветует то, что я ищу.
Есть англоязычный блог о русской лит-ре. Там девушка много читает, вдруг что-нибудь хвалит. Я запоминаю. Кто-нибудь куда-нибудь едет. Я говорю наобум: буедт время, привези Алексея Иванова или там ещё что. Привозят. Жалко времени и сил. Хотя ругань даёт некоторую разрядку.
Надо слушать, наверно, друзей, а не незнакомых девушек с интернета. Вон Осокина мне, например, лично советовали лет пять назад. У меня даже он дома лежал. А я только счас почитал и да, хороший. А не Геласимов с Ивановым и Курковым, через чью литературу западные сочувствователи проникают в трагедию развала советского союза и души простых, хороших людей. А заодно и непростых и нехороших.
no subject
Date: 2010-09-16 11:54 pm (UTC)(но все равно меня расстраивает, что людей так легко обмануть)