![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
afuchsВ рамках ознакомления с современной израильской литературой мной была прочитана книга Давида Гроссмана "Книга внутренней грамматики" (1991).
Для правильного восприятия моего суждения смышлёный читатель должен будет вставить слова "мне кажется" во все зазоры нижеследующего текста.
Следует также учесть, что легко писать ругательные рецензии. Их может написать каждый дурак, которому не понравилась книга. Совсем другое дело - положительный отзыв.
1. Роль семьи в произведениях израильских авторов.
В малом количестве прочитанных мной израильских книг семья играет главную роль, вытесняя из текста всё остальное, включая элементы стиля, о котором ниже.
2. Реализм и символизм.
Основной принцип романа (трудно не обобщать, но я не обобщаю) - каждый элемент повествования символизирует все остальные элементы. Здесь следует всё же набросать сюжет. Я начну с середины. Стержнем интриги является двадцатипятидневный запор главного героя, мальчика 13-14 лет. Запор в кишках соответствует запору в развитии, т.к. основа для унылого повествования - задержка пубертации ребёнка. Всё происходит в середине шестидесятых, оканчиваясь шестидневной войной (в конце книги мальчик сидит в холодильнике). Позднее (либо так и не наступившее) половое созревание символизирует <нрзб> в израильском обществе, которое тонко показано на заднем плане, почти не заметном из-за всеподавляющей роли семьи (иногда это позитивно). Когда, потеряв сознание, мальчик расслабляет сфинктер ануса, запор оканчивается и герой влюбляется в девочку (возможно, это соответствует какому-то развитию событий в социально-политической жизни неполовозрелого государства). Читать о запоре почти невыносимо, потому что описание беспощадно физиологично. Однако, любовь не помогает половозрению, голос не ломается, волосы на теле не растут, мечты о признании общественности вследствие героического подвига в стиле Гудини остаются мечтами, в то время, как друзья мальчика мечтают о завоевании сердец и обладании телами. Когда в конце книги мальчик, не интересуясь войной, закрывается в выброшенном холодильнике, то неосуществлённый акт "Гудини" символизирует <нрзб>.
Дома же идёт другая драма. Папа мальчика, символизирующий грубую силу природы, почти уходит от мамы мальчика, символизирующей материальное начало, к соседке с роялем, символизирующей духовное начало, которая наняла его для разрушения стен своей квартиры (а на самом деле, для разрушения перегородок в своей душе), заплатив маме мальчика за это немалые деньги. Многие дни стучит грубый папа молотом по стенам соседки, преисполняя её восхищения и неоформленных половых ощущений. Вследствие бесконтрольного разрушения перегородок соседка съезжает с катушек, а папа возвращается к материальной маме. К слову сказать, разрушение перегородок соседки и приводит мальчика к запору, т.к. он может испражняться только в квартире соседки, куда он проникает, используя фаллический символ отмычку. К слову сказать, в спальне соседки висит "Герника", загадки которой, непостижимые для семьи, постигает мальчик, вторгаясь.
Большую часть времени всё символично, но реалистично. Временами автора, однако, сильно заносит. Скрученная в бараний рог ради символичности структура книги местами даёт сбои, и мамаша чувствует через окно запах пота, какой извергает женское тело только тогда, когда, готовя еду, женщина вкладывает в неё свою душу (или что-то в этом роде). У Павича такой подвыподверт был бы органично скучен, у Маркеса, возможно, мистичен, у Гроссмана он похож на цитату из женского романа. Очень часто тот или иной конфликт, описанный, в отличие от большей части внутренних монологов, самим автором, развивается до какого-то эмоционального абсурда. Читать это бывает ещё сложнее, чем про запор, ибо нет веры.
Есть ещё сестра и бабушка. О них долго и не нужно писать.
Есть два друга мальчика. Один, кажется, последовательно выносится за скобки повествования к середине книги (в начале им пренебрегает мама и папа). Второй нужен для сравнения и конфликта половозрелый/неполовозрелый.
3. Модернизм
Потрясающее количество страниц заполнено посредством распространённой в конце 19-ого и начале 20-го вв. техники "поток сознания". Иногда наблюдаются переходы из одного сознания в другое, методика, знакомая мне по произведениям латиноамериканских авторов более позднего времени. Может быть, как-то иначе всё это читалось бы легко и казалось бы традиционно качественным. Но что-то (и пусть содежащаяся в этом "что-то" неопределённость убьёт весь смысл моей "рецензии") заставляет меня думать, что в данном случае неизбытый модернизм по крайней мере слегка некорректен, не говоря о том, что получается скучная тягомотина.
А ведь многие места определённо трогательны, и из них мог бы получиться хороший рассказ страниц на 20.
Для правильного восприятия моего суждения смышлёный читатель должен будет вставить слова "мне кажется" во все зазоры нижеследующего текста.
Следует также учесть, что легко писать ругательные рецензии. Их может написать каждый дурак, которому не понравилась книга. Совсем другое дело - положительный отзыв.
1. Роль семьи в произведениях израильских авторов.
В малом количестве прочитанных мной израильских книг семья играет главную роль, вытесняя из текста всё остальное, включая элементы стиля, о котором ниже.
2. Реализм и символизм.
Основной принцип романа (трудно не обобщать, но я не обобщаю) - каждый элемент повествования символизирует все остальные элементы. Здесь следует всё же набросать сюжет. Я начну с середины. Стержнем интриги является двадцатипятидневный запор главного героя, мальчика 13-14 лет. Запор в кишках соответствует запору в развитии, т.к. основа для унылого повествования - задержка пубертации ребёнка. Всё происходит в середине шестидесятых, оканчиваясь шестидневной войной (в конце книги мальчик сидит в холодильнике). Позднее (либо так и не наступившее) половое созревание символизирует <нрзб> в израильском обществе, которое тонко показано на заднем плане, почти не заметном из-за всеподавляющей роли семьи (иногда это позитивно). Когда, потеряв сознание, мальчик расслабляет сфинктер ануса, запор оканчивается и герой влюбляется в девочку (возможно, это соответствует какому-то развитию событий в социально-политической жизни неполовозрелого государства). Читать о запоре почти невыносимо, потому что описание беспощадно физиологично. Однако, любовь не помогает половозрению, голос не ломается, волосы на теле не растут, мечты о признании общественности вследствие героического подвига в стиле Гудини остаются мечтами, в то время, как друзья мальчика мечтают о завоевании сердец и обладании телами. Когда в конце книги мальчик, не интересуясь войной, закрывается в выброшенном холодильнике, то неосуществлённый акт "Гудини" символизирует <нрзб>.
Дома же идёт другая драма. Папа мальчика, символизирующий грубую силу природы, почти уходит от мамы мальчика, символизирующей материальное начало, к соседке с роялем, символизирующей духовное начало, которая наняла его для разрушения стен своей квартиры (а на самом деле, для разрушения перегородок в своей душе), заплатив маме мальчика за это немалые деньги. Многие дни стучит грубый папа молотом по стенам соседки, преисполняя её восхищения и неоформленных половых ощущений. Вследствие бесконтрольного разрушения перегородок соседка съезжает с катушек, а папа возвращается к материальной маме. К слову сказать, разрушение перегородок соседки и приводит мальчика к запору, т.к. он может испражняться только в квартире соседки, куда он проникает, используя фаллический символ отмычку. К слову сказать, в спальне соседки висит "Герника", загадки которой, непостижимые для семьи, постигает мальчик, вторгаясь.
Большую часть времени всё символично, но реалистично. Временами автора, однако, сильно заносит. Скрученная в бараний рог ради символичности структура книги местами даёт сбои, и мамаша чувствует через окно запах пота, какой извергает женское тело только тогда, когда, готовя еду, женщина вкладывает в неё свою душу (или что-то в этом роде). У Павича такой подвыподверт был бы органично скучен, у Маркеса, возможно, мистичен, у Гроссмана он похож на цитату из женского романа. Очень часто тот или иной конфликт, описанный, в отличие от большей части внутренних монологов, самим автором, развивается до какого-то эмоционального абсурда. Читать это бывает ещё сложнее, чем про запор, ибо нет веры.
Есть ещё сестра и бабушка. О них долго и не нужно писать.
Есть два друга мальчика. Один, кажется, последовательно выносится за скобки повествования к середине книги (в начале им пренебрегает мама и папа). Второй нужен для сравнения и конфликта половозрелый/неполовозрелый.
3. Модернизм
Потрясающее количество страниц заполнено посредством распространённой в конце 19-ого и начале 20-го вв. техники "поток сознания". Иногда наблюдаются переходы из одного сознания в другое, методика, знакомая мне по произведениям латиноамериканских авторов более позднего времени. Может быть, как-то иначе всё это читалось бы легко и казалось бы традиционно качественным. Но что-то (и пусть содежащаяся в этом "что-то" неопределённость убьёт весь смысл моей "рецензии") заставляет меня думать, что в данном случае неизбытый модернизм по крайней мере слегка некорректен, не говоря о том, что получается скучная тягомотина.
А ведь многие места определённо трогательны, и из них мог бы получиться хороший рассказ страниц на 20.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2007-08-31 05:13 pm (UTC)no subject
Date: 2007-08-31 06:05 pm (UTC)no subject
Date: 2007-09-01 02:11 pm (UTC)no subject
Date: 2007-09-03 09:48 am (UTC)по-русски так звучит лучше
с другой стороны, может иметься в виду что-то вроде "книга вымышленных существ" или "книга сияния"
с третьей стороны, данная книга, кажется, не оправдывает ни того, ни другого варианта названия
no subject
Date: 2007-09-03 11:35 am (UTC)no subject
Date: 2015-12-08 08:44 pm (UTC)no subject
Date: 2015-12-09 10:11 am (UTC)no subject
Date: 2015-12-09 01:20 pm (UTC)no subject
Date: 2015-02-26 08:47 am (UTC)no subject
Date: 2015-02-26 08:54 pm (UTC)К сожалению, с русскими переводами я не смогу вам помочь. есть какое-то небольшое количество переводчиков, задавшихся целью во что бы то ни стало донести до русского читателя израильскую литературу, и я никогда не видел, чтобы из этого вышло что-нибудь хорошее. С иврита переводить крайне сложно, стилистика каждого писателя - разной глубины и местоположения геологический срез, и в переводе, на мой взгляд, получается либо бесцветная каша вроде руководства для пользователя электрочайника, либо гротеск. Например, книга Этгара Керета, пишущего в максимально разговорном стиле из известных мне современных писателей, органично озаглавленная на иврите "Аниhу" (вполне употребительная фраза со значением "это я" и т.п., маскированная под еврейское имя), в переводе Линор Горалик называется "Азъесмь".
Кажется, Иероним писал, что всякий, кто хоть немного знает латынь или греческий, теперь мнит себя переводчиком библии, оттого и качество переводов.
В переводах совр. изр. лит-ры сплошное "внемли, ибо кто-то постучал в дверь".
Впрочем, вы не просили меня жаловаться на переводы. Признаюсь, не знаю, есть ли божеский перевод Гроссмана.