седьмая попытка поговорить с хренотенью на острые темы

[afuchs]

Начал с Пришвина. Оказалось, что Пришвин прав, и "не все знают, что самая-самая хорошая клюква, сладкая, как у нас говорят, бывает, когда она перележит зиму под снегом." Сеть посоветовала не медлить и идти собирать, потому что "снег не за горами", а клюква вылечит все мои болезни.

Потом попробовал про [половой] член, но оно отказалось, потому что "люди могут слишком серьёзно отнестись". Заменил на пенис, фаллос и мужскую гордость, но не помогло. Зато тот же самый текст с "ухом" на месте члена оно задорно трансформировало в легкую бытовую сценку с кухаркой и зверскими издевательствами над лежащим на кафельном полу обладателем "уха".

Comments

[afuchs.livejournal.com]

Чем сильней я стараюсь избежать смысловой нагрузки, выходит, тем более явно влияние Пришвина!
За Соколова-Микитова спасибо, не читал пока (впрочем, как это теперь докажешь?).

[caldeye.livejournal.com]

Попытка избежать смысловой нагрузки, помимо традиционной забавы котиков и пёсиков "поймай свой хвост", напоминает трёх мух из Стругацких, которые пытались выскочить из плоскости, проходящей через них (кажется, я уже цитировал этих мух у вас и по этому же поводу).
У меня весь чердак подсознания с детства забит этими советскими дедушками-писателями о природе, сидящими на лесной завалинке whatever it is и подкармливающими землероек русским плесневелым сыром под аромат вечерних портянок. Их было, кажется, не менее полудюжины, ими кишели журналы "Мурзилка" и "Пионер", и их хотелось всем скопом, не различая имён, если и не вывести дустом altogether, то по крайней мере )насильно обрить и сводить в душ и вошебойку.

[afuchs.livejournal.com]

Не помню про мух, но хорошо, я когда-то любил линейную алгебру, и примерно тогда же, как вы, дустом выводил Стругацких и оказавшихся под ними на чердаке Беляева, Казанцева и иже ещё ниже.

Помню, когда я в девять лет на четыре месяца был помещён в Бабушкино, там не оказалось ни одной книжки, кроме "Мещерские <что-то>", и я, как ни старался, не смог, несмотря на месяцы Москвы и полторы сотни страниц. А потом кто-то привёз толстого Штефана Цвейга, и вот теперь со мной не хочет говорить русское бессознательное, только общий Пришвин посредствует.