18 марта, мороз, все улыбаются

[afuchs]

Дед в метро, полосатые складки засиженных брюк, живописная шерстяная шапочка илистого цвета; я читаю напротив, он смoтрит на меня, как на тортик. Наклоняется и говорит: Берг! (это назвaние моей книги) Берг! Я видел этот фильм сорок пять лет тому, хороший. Перечисляет голливудских актёров. Я, говорит по-английски, из Ирака. Выпрямляется, тыкает пальцем в грудь: Багдад! Недоверчиво: дойч? Я - Багдад. А, говорит, Хайфа? Радуется, мы двоюродные братья. Говорит что-то про Шератон в Тель-Авиве, и как хорошо было до войны. Я спрашиваю про семью. Говорит, нормально, видно, что не хочет меня расстраивать. Улыбается.

Вместо деда теперь мамаша с дочкой. Мамаша молодая, сферическая в целом и во всех частностях. На ней лёгкая шерстяная блузка со шнурованным декольте до того места, где у большинства - пуп. В декольте много розовой кожи в бугорках и прыщиках. Мамаша в хорошем расположении духа, поглаживает шарфик на шее, цокая статическим электричеством. Дочка лет 16-ти, по размеру гораздо меньше, в джинсах, у которых нет передней панели, ноги гладкие и красные от мороза. У обеих глаза цвета зимней речки, и нет головных уборов. Я в шапке, в бороде и в шарфе, тщательно заправленном в воротник пальто. Розовые колени, пересечённые джинсовыми нитками (справа внизу), розовые сиськи, пересечённые шерстяными шнурками (слева повыше). Дочка вдруг начинает петь, сложив ротик уточкой: туру-туру, и покачивая головой из стороны в сторону. Я поднимаю глаза, она улыбается: ямочки и куриные лапки. Я тоже улыбаюсь. Она продолжает: туру-туру. Мамаша тоже улыбается.

На светофоре меня сзади догоняют две девочки лет восьми, напевая дуэтом песню из маппетов: мана-мана; ту-ту-турурум. Я прислушиваюсь. Турурум, турурум, турурум, турурум, турум-тум-туру-тум! Поворачиваю лохматое рыло и говорю им хрипло: мана-мана! Молчат. Загорается зелёный. Я говорю, что - всё, что ли? Убегают далеко вперёд, размахивая сумочками, шнурками от пальто, поворачиваются, хихикают.

Молодой, с губами, как у муклы, лысый, татуировка на черепе: орнаменты в стиле Уильяма Морриса. Очень усталый, скребёт телефон. Освобождается место, протискивается, место занимают, огорчается: ну ёбтваюмать. Потом выходит полвагона, мы садимся рядом. "Граждане, готовьте билетики." Сидит. "Слышь, ты." Сидит. "Чувак!" Оказывается, покупает по телефону билетик. "Да на уже." "В следующий раз заранее покупай!" Едва заметная ухмылка.

В книжном две молодые израильские девочки сидят "übereck" и рисуют карандашом одна другую. К моему приходу портреты в общих чертах сформированы. Одна излучает уверенность в себе и сидит с обнажённой артистической натурой на всеобщее обозрение. Другая очень старается, высовывает язык почти до пирсинга в носу, трёт пальчиком штриховку, как будто, смотрясь в зеркало, замазывает прыщ. Жалуется: не у всех есть талант; все могут, но некоторым легче. Смотрит на подругу с уважением и мягким упрёком. Подруга (очки, приоткрытый рот, тяжёлый свитер) оставляет свою работу явно недоделанной, что-то кому-то пишет, потом говорит: пойдём, может, погуляем куда-нибудь, у меня такие планы. Та, что с пирсингом, грациозно изогнувшись, вглядывается в написанный подругой портрет, напоминающий раздавленного енота, которого нарисовал травматизированный увиденным пятилетний ребёнок. "А ведь как похоже." Отбрасывает свой альбом, хочет улыбнуться, но сохраняет серьёзность. Куда пойдём?

В кафе в Шёнеберге молодой человек занят книжкой, постукивает по обложке ногтями, крашенными попеременно в розовый и голубой. Я рассматриваю его чуб (мне негде сесть), он вздёргивает бровь и вызывающе смотрит на мой левый ботинок, потом принимает плаксивый вид и перестаёт постукивать. Я сажусь за столик к другому юноше (он спрятал голову в наушники и указывает мне на свободный стул так, будто похлопывает меня по плечу издалека). Вокруг разложены распечатки с карандашными метками, юноша стучит по клавишам, угадывается ритм звучащей в наушниках музыки. За дальним столиком напротив девушка с очень удивлённым лицом смотрит в ноутбук, не шевелясь. У неё огромные растопыренные уши и круглые очки, фасеточные от букв на экране. Она похожа на привлечённого голубым светом ноутбука белого мотылька. К человеку с разноцветными ногтями приходит друг и берёт его за руки. У друга аккуратно заштрихованное бородой лицо с жилистым носом, он смотрит первому в глаза, тянет к нему подбородок, но тот не отрывает взгляда от стола, от пола, от своих ног. В его раскрытой книге на столе чувственно, неспеша переворачиваются страницы. Ладони обоих молодых людей лежат на столе, одна в другой, открытые. Они обсуждают чей-то адрес, загадочно улыбаясь, так и не встретившись глазами. Потом один объясняет другому правила немецкого языка, формулируя их во множественном числе первого лица: мы говорим так, а так мы не говорим. У девушки захлопывается ноутбук, она упархивает. Юноша в наушниках волевыми жестами запихивает все бумаги и лептоп в рюкзак, подёргивая подбородком, обходит меня, кивает мне или музыке. Унылая официантка входит, смотрит, стоит, выходит. От этого кафе остаётся ощущение чьего-то незримого присутствия.

Турецкая забегаловка, гомон, ребята из-за стойки орут в зал: сезам?! аджика! лук класть? Везде какие-то подпорки, надписи, перегородки, тряпки. По телевизору футбол: бешикташ против баварии. Мужики едят, лузгают, смотрят, избоченясь. Я заказываю по-турецки, мне говорят "эфенди", я сам наливаю себе чай из самовара, оттопыриваю мизинец. Игрок бешикташа в телевизоре неуклюже пыряет мячом в свои, по-видимому, ворота, баварцы обнимаются небрежно, но душевно, мужики с едой и чаем показывают пальцами в телевизор и веселятся, хозяин за стойкой хохочет и складывает недотёртые грязным рушником мокрые тарелки в стопку куда-то под мойку. Игра продолжается, 2:0, мужики достают что-то из карманов прямоугольных кожаных курток, перетирают, жестикулируя. Прямо напротив телевизора светловолосый подросток с перманентно открытым ртом, не отрываясь от зрелища, ест с тарелки фалафель. Мужчины на экране останавливают игру и беседуют; один из них вдруг достаёт цветные карточки и идёт прочь, задрав голову, все бегут за ним, попрыгивая. Подросток рассматривает тарелку, решительно разрезает ножом шарик фалафеля пополам и намазывает его хумусом. Смотрит, как мужчина с карточками идёт обратно, остальные уныло катят мяч, оглядываясь. У подростка открывается рот, он тыкает вилкой в тарелку наугад, не попадает, продолжает тыкать, пока фалафель не начинает подпрыгивать и крошиться.

Я захожу забрать дочь; неуклюже топчусь в кухне в пальто и босиком: заходите, хотите кофе? они доиграют и придут. На полу сидит старшая, лет 12. Очень серьёзная: здравствуйте. На сахарнице изображён какой-то исторический перс, совсем стёрся, одни усы и розовый контур глаз под папахой. Я говорю отцу: вот скажи мне, Али, кто это? Я такого видел в ресторане Шаян. Ах да, Шаян, ну это генерал какой-то, шах там, я знаю? Выходит позвать детей. Старшая остаётся, прислоняется к косяку напротив: вы часто ходите в Шаян? Прибегает дочка: папа, папа, ещё пять минут? Что же, до свидания, говорит старшая, всего вам хорошего.