afuchs | Обо мне. Три разочарования.

Эта запись будет интересна только программистам.

Тяжело писать про любимое, а наоборот очевидно.
"Если можешь не писать, не пиши," - сказал переводчик Э.Хемингуэя во многом несправедливо, но лихо.
("Если не можешь писать, наверно," - поправила на слух структуру отрицания староста класса Адас на уроке математики некогда.)
В последнее время три книги вызвали у меня острое раздражение, и это для них кончилось плохо.
Здесь они будут разобраны поверхностно и незатейливо, потому что мной, но по очереди. Даже не знаю, с чего начать. Хорошо, что многое забылось.

1) Книга Алексея Иванова "Географ глобус пропил" (в порядке слов не уверен, потому по алфавиту).
Привезена мне из Москвы по моей просьбе (как оказалось впоследствии, впрочем, я перепутал Иванова с Шишкиным, что ж) вместе с мерзеньким опусом Сергея Ануфриева и Павла Пепперштейна, который я читал-читал, но он у меня раздражения не вызвал, а оказался нудным и конъюнктурным, как предвыборная листовка. Подарил его прочь.
Начинается роман хорошо, как привокзальное чтиво, но (в отличие от почитаемого на западе Андрея Куркова) с хорошо темперированной орфографией и последовательным синтаксисом. Иногда даже вызывает кривоватую улыбку.
Отвлекаясь от прозаических будней, автор со вкусом описывает родную Пермь, используя нередко приятно незнакомые термины из области судостроительства и геологии. В ходе прозаических будней протагонист становляется у детей как детей учителем географии, который знает мало, но как никто поощряет и сплачивает. Дома герой светло любит маленькую дочку и великодушно прощает заблуждую жену, каковая ситуация литературно служит единством противоположностей. Впрочем, я про эти противоположности почти забыл. Бесцельность героева существования подчёркивается описаниями ликёро-водочных и шашнеобразных эскапад, и у внимательного читателя уже после восьмой-десятой главки к нашему лирику лежит душа. И вдруг всё это противостоятельство выливается в:
а) реминисценции о смерти Брежнева, и душа лежит ещё сильнее;
б) гигантский доброгеологический Поход от первого лица, где все переживают мощнейшие эмоциональные толчки и очень сильно сплачиваются и получают путёвку в жизнь, и на душе образуется пролежень.
Читать отперволицый Поход с вот такой любовью:

"Я не возьму Машу не потому, что мое чувство к ней -- это умиление взрослого ребенком, или робость мужчины с девочкой, или трепет грешника перед ангелом."

невмоготу, а душа тем временем не встаёт. И только на едва заметный миг между прошлым и будущим она перекладывается от протагониста к писателю, который позволяет наболевшему герою искренний дисклеймер:

Вожатой в нашем отряде "Чайка" была студентка пединститута по имени Мария Николаевна. Девица лет двадцати с комсомольско-панельными склонностями, как я сейчас понимаю. Ну, то есть турпоходы, стройотряды, багульник на сопках и рельсы в тайге, костры там всякие, пора-по-бабам на гитаре, и все для того, чтобы где-нибудь за буреломом ее прищемил потный турист в болотниках или грязный геолог со скальным молотком. И дружила наша Марья с физруком, престарелым козлом, который в придачу к этому работал также сторожем, конюхом, электриком и вообще всем на свете.

Из единств противоположностей соткана душа писателя.
На обороте моего издания была фотография автора. Я сделал из всего лица одну бороду, а на лбу нарисовал глаза с длинными ресницами, и присовокупив неуклюжую дарственную, передал замучившуюся книгу во владение соответствующей библиотеки. Очень хорошо читается.

2) Адольф Мушг, "Свет и ключ". Куплено за 50 евроцентов на распродаже квартирного имущества. Должно было являться бильдунгсроманом с привлечением вампира, размещённого на фоне прозаической современности в загадочном и влекущем городе Амстердаме, и умирающей от, кажется, малокровия особы женского пола.
Когда я был маленький, я заглядывал людям в книжки в троллейбусах, и, разглядывая реплики, думал: "Когда же, о когда же я наконец буду читать книги, где нет никаких дыр в коре земли и инопланетян с неведомым металлом, а будут ходить по комнате люди и говорить спокойные слова!". При этом я представлял себе переложение в прозу украинских радиопьес о шахтёрах, которыми разражался матюгальник на кухне, и от которых меня всегда отвлекала перспектива пойти во двор поиграть в прятки или сжечь картонный ящик. А подрастя, я уже не могу сублимировать идею общежития и расставить вдоль своего жизненного пути торшеры с полочкой для тумблера и абажуром из оранжевой синтетики в складочку. И когда в мои руки попала книжка Мушга, знакомого мне по одному насыщенному швейцарской сексуальной психологией рассказу, листнув впрок, я возжелал людей и комнат и уплатил цену.
Я читал Мушга в кровати и думал о том, может ли содержание и стиль второй половины литературного произведения вполне оправдать и объяснить то, что пока никак не отвлекало меня от этих мыслей.
Мне когда-то нелегко было понимать, что конкретно происходит в той или иной главе "Улисса" или "Радуги притяжения", но очень хотелось. Через двести страниц комнат и разговоров я перестал понимать, что я читаю и зачем, и даже засыпать мне не стало легче. Я Мушга поменял алчному букинисту на гораздо более тонкую и узкую книгу Мартина Вальзера, и мне показалось, что кафкообразная повесть Вальзера не про любовь - стремительная месть литературному критику из Цолликона. Мушга я купил за 50 евроцентов, а продал за два пятьдесят, а Вальзер стоил два, и пятьдесят евроцентов я простил букинисту, негласно одобрившему обмен. Так раздражение сменилось великодушием и денежным выигрышем.

3) Алеф-бет Иегошуа, "Возвращение из Индии".
Лучшее в этой книге - это нелепо размещённый на обложке "Поцелуй" Брынкуши. Я купил книгу в Хайфе, в ларьке, известном как "тот, где порнуха", за 30 шекелей, и мне обещали вернуть какой-то высокий процент, если я её почитаю и верну. Милые продавцы! Я не верну вам книжку, и не хочу процент. Я лучше сдам её в генизу, или подарю местной синагоге, где рассеянные евреи собираются, чтобы обсудить рецепты гефилте фиш и познакомить внучку с хорошим мальчиком.
Как мне удалось в школе избежать чтения иегошуиных книжек? Какой злобный гений педагогики обвинительным перстом вдавил в меня убеждение в том, что Иегошуа - великий классик еврейской литературы?
Но пафос здесь неуместен. Может быть, Иегошуа прежде возвращения из Индии конкретно отжигал. Но в 1994-ом году его двадцатидевятилетний герой говорит, как пропахший молью библиотекарь, и обнаруживает реакции на окружающую действительность, достойные моего первого квартирохозяина, который, видя стенной шкаф в спальне неизменно замечал: "Шоб у вас токо было, чем его наполнить." Характеры всех остальных персонажей прописаны прекрасно, из всех у Иегошуы получились живые люди, и они могли бы прожить данным им сюжетом страниц двадцать-тридцать так, чтобы им не было мучительно стыдно, но всем им вставляет палки в колёса невероятный тормоз, от лица которого ведётся повествование, расслюнявленное на 435 страниц. Основными литературными приёмами являются при этом повторение, предвосхищение и переосмысление. Кажется, книга написана в те годы, когда ещё не было самолётов, и внезапное перемещение читателя из Израиля в Индию, а оттуда в Израиль, а потом в Англию и обратно было бы чревато шоком. Но нет, в книге указано - самолёты были, и был мотоцикл, на котором ездил главный герой довольно медленно, в курточке типа "бэтль-дрес" - слово, которого я за последние двадцать лет не слышал ни разу.
По просьбе любого малознакомого человека обменяю эту книгу на что угодно. Она в хорошем состоянии, хотя читал её не я один, о чём свидетельствуют крайне редкие и непредсказуемые карандашные крестики, вероятно, выполнявшие роль закладки, и несколько более частые, и ещё более непредсказуемые карандашные запятые, выполненные явно более для развлечения, чем для пользы. На обложке - замечательная скульптура работы Брынкуши и многословная рецензия, гармонирующая с запятыми и крестиками.

Могу выслать по почте.