направление и цель движения

Насколько намеренной является перекличка песен советских детских с недетскими (советскими) песнями и стихами?
Мне кажется, что "Крылатые качели" Энтина относятся к "Чёртовым качелям" Сологуба примерно так же, как упомянутый ранее текст "Голубого вагона" (А. Тимофеевский) к более или менее народной песне "Постой, паровоз": как перевёртыш и, в общем, подготовительный этап для потери ориентиров и разочарования. Текст уже заложен, остаётся поменять только знак.

( Краткое содержание предыдущих серий )

"Мальчишечка" из народной песни тоже противоречив, хотя он, напротив, хочет остаться в прошлом. При этом прошлого ему, конечно, не жаль. Его путь свернулся в круг и стал игрой: он вылазит из трясины в пробитую решётку, бежит, но просит кондуктора тормозить. Высшая сила, выступающая для друзей крокодила инициатором движения — машинистом — здесь только исполнительная власть; к ней можно обращаться с просьбами, но истинному повелителю — Судьбе — можно только "взглянуть в глаза". Для этого мальчишечка хочет "сделать остановку", понимая, что это ему не дано, и единственный выход из круга — "лежать и умирать", после падения "вниз головой" (счастлив ли он в грядущем падении? Мир для него хоть на миг - а иной!).

Песня "Крылатые качели" превосхищает разочарования и утраты более явно: "детство кончится когда-то"; остановка времени откровенно субъективна: "сердце замерло в груди". Вокруг тает снег, и "шар земной быстрей кружится", в то время как движение героя на качели, конечно, обманчиво. Они никуда не летят, а остаются на месте, "разлетятся" (с раскрутившегося земного шара) только "ставшие взрослыми", и "радость впереди" обусловлена тем, что дети способны совершенно забыться.

Сологуб усложняет мироздание, так как на его качелях сидит взрослый герой. В схеме появляется чёрт (голубого цвета, как чебурашкин вагон), который не даёт сидящему никуда деться со "стремительной доски" (со всеми её коннотациями). Вместо неба и ветра - шумная река и косматая ель, и присутствие солнца выдаёт не тающий снег, а еловая тень. Земля крутится не от "весенней кутерьмы", а только затем, чтобы "подвернуться" под героя. То, что качели "не ведают преград", радует только чёрта, которому, как и герою, ясно, что "конопля" протрётся и

Взлечу я выше ели,
И лбом о землю трах!
Качай же, черт, качели,
Все выше, выше... ах!

В следующем выпуске: побег из тёплого, сырого, грустного города в холодный смех; три белых коня и дорожки кокаина, тиннитус звенящей снежной дали, ёлки в треугольных платьях и нахохленные дома.

Три сравнения чтения со жратвой

Пожилые писатели пишут к сборникам своих рассказов творческие автобиографии в качестве введения.

Ко мне одновременно попали Курт Кузенберг и Мейвис Галлант, сборники настолько полные, насколько они того хотели. Кузенберг не описывает свой творческий путь, а представляется как человек, захотевший написать 100 хороших рассказов, но переоценивший себя (в отличие, например, от Кима Монсо, который смотрит мне в спину корешком с надписью "100 рассказов", и жив курилка). Затем он говорит, что, наконец, собрал всё, что признаёт своим, и выкинул две-три дюжины "невкусного".

Галлант более точно определяет категории рассказов, не вошедших в сборник, хотя тоже немного лукавит: рассказы, которые её утомили, рассказы, которые ей кажутся скучными, рассказы, изъятые из романов, юмор и сатира, но и "рассказы, которые не стоит перепечатывать" и загадочное главное, более дюжины рассказов, которые могли бы превратить сборник в один из тех томов, "которыми только огурцы давить" (вероятно, для канадского огуречного салата, чтоб не получился сильно водянистым).

У Галлант получилось 52 рассказа (больше 4 дюжин), у Кузенберга 85 (7 дюжин с гаком).

Про их чтение Галлант в заключение своего предисловия говорит так: "There is something I keep wanting to say about writing [!] short stories. I am doing it now, because I may never have another occasion. Stories are not chapters of novels. They should not be read one after another, as if they were meant to follow along. Read one. Shut the book. Read something else. Come back later. Stories can wait."

Заложив здесь М. Г. блоттером от духов Dolce & Gabbana light blue, который у неё был с собой, я задумался и, потянув носом, вспомнил о Кузенберге.

Кузенберг заканчивает вступление так: "Zum Schluss noch eine Bitte, die man auch eine Gebrauchsanweisung nennen kann. Man lese nicht mehr als zwei, höchstens drei Stücke hintereinander. Mehr zu lesen ist unbekömmlich: für die Geschichten, für den Leser und damit für den Autor, der ja immer die Schuld trägt. Wäre ich ein Ratgeber, auf den der Leser hört, würde ich einen ganzen Monat Lesezeit verordnen. Aber auf welchen Ratgeber hört schon der Leser? Eher als dass er Rat annimmt, lässt er die empfohlene Diät außer Acht und zieht sich eine Magenverstimmung zu, die er mir freilich nicht ankreiden darf, weil ich ihn gewarnt habe."

("Я хотел бы в заключение выразить просьбу, которую можно истолковать как руководство. Не стоит читать более, чем два, в крайнем случае - три рассказа подряд. Прочитанное сверх этой меры плохо усваивается и вредно как для рассказов, так и для читателя, а оттого и для писателя, который ведь всегда виноват. Будь я советчиком, к которому прислушивается читатель, я бы наказал растянуть чтение на целый месяц. Но разве станет читатель слушать какого-нибудь советчика? Скорее, чем последовать совету, он бросит рекомендованную диету и заработает себе расстройство желудка, которое свалить на меня не удастся, потому что я предупредил.")

Мне плевать на советы Кузенберга, хотя прочитанные его рассказы мне понравились сверх меры, но чтение оставшихся семи дюжин я точно растяну на годы, потому что у меня исправный генератор случайных чисел, шкаф набит, а времени нет.

В детстве, лёжа на фисташковом кресле в таких позах, о которых теперь можно только мечтать, я читал, куда глаза глядели, и только потом стал чудовищем, заглатывающим книги с головы.

И вот, случайно встретившиеся Курт и Мейвис говорят, что всё так: познакомившись с приятным человеком, не старайся сразу обо всём с ним поговорить, а затем распрощаться и уйти, унеся с собой всё, что можно присвоить с пользой. Поддерживай отношения даже с мертвецами.