Счётчик Гейгера

Когда мне было около девятнадцати лет, уже после того, как бывший и невежливый советский офицер с чёрной бородою заругал меня за негодность и выгнал из кабинета, я устроился на несколько часов работать охранником. Я сначала думал, что мне дадут огнестрельное оружие.

Все, кого приняли на должность, приехали на общественном транспорте в штатском в лысоватый лесок, где пожилые беспокойные хмыри не глядя раздавали из мусорных мешков голубые рубашки с каким-то суровым символом. Потом мы сели в угарные белые фургоны, и нас стали оперативно разгружать по одному на хайфские перекрёстки, по которым должен был проследовать марафон.

Я оказался в очень милом месте, на горе, у скверика с качелькой под соснами и казуаринами, и остался там стоять. Мне не нужно было ничего из того, чего у меня не было (пистолета, рации, еды, воды, книг, кассет, блокнота, напарника, нужника). Мимо проходили, не особенно бычась, городские жители. Инструктажа касательно того, что делать, если в ходе марафона возникнет на моём перекрёстке кризисная ситуация, я не получил. Маленькие улицы, выходящие на перекрёсток, хмыри загодя перегородили парапетом. Через какое-то время я наловчился грозить пальцем возмущённым водителям.

Я жил тогда в душном пригороде под горой и по будним дням ездил на автобусе в кампус.

Теперь я не знал, где я. Мне было вольно и прохладно. Была, верно, весна. За сквериком домá прятались в зеленой хвое, как иностранные старые книги или ступени. В голубой рубашке было больше воздуха, чем меня. Пустая улица, на которой должен был состояться марафон, начиналась недалеко слева низким горизонтом и долго спускалась в суетливую солнечную даль.

Я стоял примерно четыре часа.

Марафон появился из-за горизонта и убежал вниз, побрызгивая людьми. Когда он совсем иссяк, поехали туда-сюда сонные мигалки, небо стало, как потная рубашка, и я соскучился и решил тоже пойти по улице вниз. Тут снова приехал фургон, в котором за рулём сидел унылый хмырь, а в кузове все места были заняты жизнерадостными людьми в рубашках, как я. Они пели арабские песни, подмигивали и помогли мне разместиться с ними в фургоне, чтобы я не шёл по улице, как брошенный. Хмырь стал дёргаться и совать голову в своё окно, за ним в окне улица поехала слева наверх, потом ненадолго назад, потом посыпались оранжевые фонари, и я вышел на шоссе, с которого можно было добраться до моей слободки.

Через несколько лет этот перекрёсток совсем исчез в привычном городе. Я знал названия всех улиц, лестницы, по которым можно было спуститься от скверика в грязный приморский район, прогулочные и закусочные в четырёх минутах ходьбы за асфальтовый горизонт, чахлые кустики на островках безопасности, цветочные горшки и битые вывески до самого того поворота, где кончился марафон, и дальше. Вероятно, я курил траву и блевал в скверике под казуаринами. Перекрёсток осел в контекст и стал текстурой.

Здесь и на невидимых вам полях есть детали, которых я не помнил двадцать лет. Я не помнил, например, первый фургон со студентами, водитель которого сказал мне, что мест нет, и уехал, гаркая в рацию, после чего меня неожиданно забрала машина с деревенскими арабами. Я не помнил лесок и распределение, качельку-петушок и общественный туалет, у которого я стоял, кто меня устроил, и как со мной расплатились (одноклассник принёс от знакомого хмыря чек). Это во-первых.

Во-вторых, я давно забыл, как попасть на этот перекрёсток. Это я понял раньше, чем записал всё это. Я нашёл бы его теперь, как нахожу адреса в незнакомом городе. За последние четырнадцать лет я провёл в Хайфе в общей сложности несколько часов. То, что делало из неё одно целое, разлезлось и пропало. Она стала, как рубашка, разодранная на тряпки. На одной из тряпок ещё видно петельки, где-то шов не то от рукава, не то воротник, даже пуговица одна была какое-то время, но как она была скроена, кто её вообще носил, кто её купил, и кому? Уже некому поспорить: нет, это мама в Обухове для зятя взяла, была ещё такая жёлтая, потом подарили её кому-то.

В этой тишине, как неустойчивая материя, незаметно для наблюдателя распадается привычная текстура, и возникает устойчивая суть прошлого: дерево, освобождённое от леса. Вся кондовая, недвижная суть, освобождённая от навязанной ей разгадки.