зол, холоден и весел
Jan. 8th, 2026 03:15 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
afuchsОгульным, конечно, и облыжным было бы утверждение (с которого и начну), что все прозаики, сочиняя стихи, изрядно растрачиваются на упаковку; плотно сложенные сочинения Набокова сильно отдают гофрокартоном, и тем важнее для меня любимое стихотворение некогда незаменимого сверхчетырёхтомного автора.
Когда-то меня занимали завершительные две метафоры: непонятный, но прозрачный "нагорный вереск" (ужели шутка в сочетании языческого с христианским) как смерть, и вполне наглядная "сырая ложбина" как причинное место появления наброска из первой главы:
Эту "сырую ложбину", однако, я внезапно и удручающе поздно встретил у поэта Ходасевича, зато во множественном числе, в стихотворении сходного содержания "Белые башни":
Если бы я принялся пустословить (вот как сейчас), то предположил бы, что "биение и обаяние", которое Набоков находил в стихах "крупнейшего поэта" Ходасевича, он слышал и ощущал именно здесь.
И, возможно, отсюда позаимствовал свою одну "сырую ложбину" (не буду сравнивать фонетический состав "к росистым травам" с "нагорным вереском", куда уж тут), перепоясав её на свой лад.
Когда В.В. писал свои полугоночные строки, Ходасевич был, вероятно, уже болен. И, оглядываясь теперь, я нахожу удивительным, что "Белые башни" последний написал, не будучи двадцати лет отроду. Впрочем, когда мне было двадцать два, я тоже писал, удручаясь возрастом (и рифмуя при этом "джаз" и "унитаз").
А когда мне было за сорок, я узнал, что нередко проникающую в мой оральный дискурс возвышенную строфу
крупнейший поэт написал не будучи двенадцати лет отроду. В оральном дискурсе убавил градус, а строфа от этого только выиграла.
Тем временем смеркается, сулят метель, отменили школу и настольный теннис на пятом этаже. Отдел кадров, нелепо переименованный в "люди+культура", как телеканал, увещевает не выходить завтра из комнаты. И в окне, действительно, погода "ты завтра не придёшь", и, как писал один современник, the snow falls there barely snowing. Пойду разберу пару рукописей.
Когда-то меня занимали завершительные две метафоры: непонятный, но прозрачный "нагорный вереск" (ужели шутка в сочетании языческого с христианским) как смерть, и вполне наглядная "сырая ложбина" как причинное место появления наброска из первой главы:
Ты давно уж не я, ты набросок, герой
всякой первой главы, а как долго нам верилось
в непрерывность пути от ложбины сырой
до нагорного вереска.
Эту "сырую ложбину", однако, я внезапно и удручающе поздно встретил у поэта Ходасевича, зато во множественном числе, в стихотворении сходного содержания "Белые башни":
Грустный вечер и светлое небо,
В кольце тумана блестящий шар.
Темные воды - двойное небо...
И был я молод - и стал я стар.
Темные ели, обрывный берег
Упали в воды и вглубь вошли.
Столб серебристый поплыл на берег,
На дальний берег чужой земли.
Сердцу хочется белых башен
На черном фоне ночных дерев...
В выси воздушных, прозрачных башен
Я буду снова безмерно нов!
Светлые башни! Хочу вас видеть
В мерцанье прозрачно-белых стен.
В небо ушедшие башни видеть,
Где сердцу - воля и сладкий плен!
Белые башни! Вы - знаю - близко,
Но мне незримы, и я - один...
...Губы припали так близко, близко,
К росистым травам сырых ложбин...
Если бы я принялся пустословить (вот как сейчас), то предположил бы, что "биение и обаяние", которое Набоков находил в стихах "крупнейшего поэта" Ходасевича, он слышал и ощущал именно здесь.
И, возможно, отсюда позаимствовал свою одну "сырую ложбину" (не буду сравнивать фонетический состав "к росистым травам" с "нагорным вереском", куда уж тут), перепоясав её на свой лад.
Когда В.В. писал свои полугоночные строки, Ходасевич был, вероятно, уже болен. И, оглядываясь теперь, я нахожу удивительным, что "Белые башни" последний написал, не будучи двадцати лет отроду. Впрочем, когда мне было двадцать два, я тоже писал, удручаясь возрастом (и рифмуя при этом "джаз" и "унитаз").
А когда мне было за сорок, я узнал, что нередко проникающую в мой оральный дискурс возвышенную строфу
Thus let me live, unseen, unknown;
Thus unlamented let me die;
Steal from the world, and not a stone
Tell where I lie.крупнейший поэт написал не будучи двенадцати лет отроду. В оральном дискурсе убавил градус, а строфа от этого только выиграла.
Тем временем смеркается, сулят метель, отменили школу и настольный теннис на пятом этаже. Отдел кадров, нелепо переименованный в "люди+культура", как телеканал, увещевает не выходить завтра из комнаты. И в окне, действительно, погода "ты завтра не придёшь", и, как писал один современник, the snow falls there barely snowing. Пойду разберу пару рукописей.
