нет себе покоя
Jan. 18th, 2021 01:01 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
afuchsСтоять в очередях и ходить по городским улицам среди других пешеходов десятилетиями, пока это было актуально, и не дрожать в нервическом припадке, а сохранять философически унылое выражение лица мне помогали две сентенции литературных деятелей, которые всплывали на поверхность моего сознания в тяжёлые моменты сами собой, как мёртвые рыбины.
Я совершал падение с левой ноги на правую, прочитывая между булыжников в голове: L'enfer, c'est les autres. Асфальт, мостовая, болотистый газон, щебёнка. Падал с правой на левую с чем-то непохожим на мысль: более всего мы ненавидим спину человека, за которым стоим в очереди (это неверная цитата).
Превращению всех этих слов в двойную мантру способствовало, вероятно, то, что я их никогда не понял по существу. Набокова я никогда и не собирался понимать, так как прочитал его всего в подростковом возрасте, когда склонен был считать, что критическое отношение к литературным текстам свойственно людям, которые смотрят порнофильмы с участием любимых женщин. А Жан-Поль Сартр был вторым автором, читанным мною во французском оригинале, поэтому некоторая затуманенность излагаемого осталась для меня естественной.
С другой стороны, я подозреваю, что эти сентенции относятся к таким, какие составляют свою собственную суть, упраздняют необходимость в соотношении с объективной реальностью. Как стихи. Я бы сказал, что в этом заключается некоторая поэтичность континентальной философии, которая так претит аналитикам, но рискую оставить здесь сапог, если не осяду по пояс.
Поэтому заткну себе рот мемуаром.
В магазине с элегантным названием "шуферсаль" однажды предложили выбор импортных сыров, к которым я проявил несоразмерный интерес. Я страдал язвой желудка и был, в общем, рад тому, что "разбираться" в винтаже и хитростях перегонки, побалтывать и перекатывать мне не придется, но молодому пристало иметь thing в области слизистых, даже поражённых, и я его поимел, когда в дешёвом Парижском ресторане в 1999 году группе туристов из Карлсруэ под звуки жалейки принесли на десерт несколько образцов соскоба и отковыра, распространявших смутно знакомую дурманящую вонь неладным похотливым аккордом с немытой дощечки.
Когда я обнаружил в "шуферсале" французские сыры, доступные мне вследствие трудоустройства по линии программизма, я подтащил к прилавку будущую бывшую жену и принялся пробовать и потчевать, оправдывая привередливость сложным выражением лица. Всего на третьем сыре, однако, меня одёрнула женщина из очереди. У неё было рыхлое, одутловатое лицо, свойственное лёгочным больным, и дряблые глаза. Впрочем, возможно, она была приятной молодой девушкой, и моя память сделала из неё нечто жалкое из Рильке. Но с ней стоял сутулый хрыч, так что вероятнее первое. Механическим голосом, которым говорят поверх хронического кашля или стонут от многодневных припадков, она сказала что-то конвенциональное и добавила: "Некоренные вы, нет у вас сочувствия." (לא שורשיים אתם... אין לכם רגש)
Через двадцать лет многообразие сыров стало привычным, и большая часть именно французских сортов была мною сброшена с парохода повседневности. Зато я обнаружил, что за моим многолетним пределом "10 евро за 100 грамм" есть сорта чая, которые я способен оценить в отличие от большинства подростков и даже программистов, дослужившихся, пока я пил TGFOFы и TGFBOPы, до руководящих должностей. Когда опорожнилась пачка "золотых иголок", купленных за цену, по которой я раньше покупал мебель в икее, во время меланхолической прогулки в берлинских миазмах, я выдвинулся в сторону специального магазина с китайским названием, где бывший джазовый музыкант (как объяснил мне с презрением его конкурент) медленными движениями отвешивает изысканные сорта, беседуя с ошарашенным клиентом-другим об относительной высоте террас, на которых произрастают ощипанные для Вас кустики. Посреди небольшого помещения находится этническая японская платформа, и по её периметру в традиционных канопах на полках лежат чаи. В неожиданных местах попадаются нагруженные разнокалиберной японской керамикой и чугунными чайниками шаткие этажерки. Художественный руководитель магазина укутан в скромное кимоно и преображён. Если выразить готовность каким-нибудь звуком, он приходит, и, приобняв канопу, стаскивает её с полки. Вспоминая это сейчас, я понимаю, что не знаю, как исчезает крышка. Содержимое выставляется на обсуждение, открываемое репликой вроде: "...ммм...очень мягкая вода и всего сто шестьдесят, просто в этой провинции до девяносто третьего никогда не было этого культивара... к тому же, традиционно открытые павильоны и туман по ночам... вы понимаете." Я говорю: "ниче так пахнет, 50 грамм". За окном вдруг маячит лицо человека в нескольких трикотажных курточках с капюшоном и в пёстреньком засаленном платочке на шее. Он стучит очками в стекло. Музыкант в кимоно торжественно несёт канопу к прилавку вокруг платформы, не отвлекаясь, но, водрузив ношу на специальный столик, отбрасывает посетителя дверью с крыльца в морозную темноту со словами "к сожалению, нельзя больше одного клиента", сказанными в маску под задорный звон входного колокольчика.
На платформе во время дегустаций сидят одухотворённые любители; я видел как-то, проходя мимо, как он им лил в маленькие пиалочки. Или же на ней стоят шахматы, которые он как-то использует, оставаясь один. Моя дочка однажды сложила все фигуры по одной в какой-то чан у входа, пока я покупал пять сортов по пятьдесят грамм. Он всё время косился на её порывистые манёвры за моей спиной с такой миной, что я думал, что у него горе, и тактично молчал. Всякий раз, когда он приходит за канопой, я, подобрав пальто и сумку, вжимаюсь в этажерку с пиалочками пастельных тонов, и его тихая поступь не скрывает нежный перезвон изысканной керамики. И всякий раз с его приходом в стеклянной темноте напротив меня всплывает лицо человека в ярком платочке со строгостью в очках. Я намекаю взглядом на нечто среднее между "сходи пока купи хлеба мне ещё долго" и "я уже почти всё только рассчитаться". Но он не боится ни холода, ни темноты, ни одиночества, ни чёрной воды, в которой мерно покачиваемся мы все.
А совсем рядом с чайной лавкой — магазин швабских деликатесов с игривым названием "эббес" (это как если бы в Москве был магазин вареников под названием "щось такэ"). Его владелец — толстый мужик с давно упразднённой формой усов из Хохенлоэ. Основной швабский деликатес, судя по посетителям магазина, это вино нескольких сортов. Посетители сидят за столиком у входа с бокалами и багровеют, похожие на сблизившиеся на курорте, ненавистные друг другу пожилые пары. Впрочем, они уже не сидят, так как подобное времяпрепровождение запретили в силу заразы, и в витрине теперь вместо фотографий Шварцвальда и Кайзерштуля надпись о том, что магазина больше не будет. Когда я приехал в Берлин и веселил сотрудников южным диалектом, я попытался узнать, что продаёт усатый мужик, но ему удалось выгнать меня из магазина исключительно выражением лица. Кажется, он не произнёс ни слова, хотя (или потому что) я успел задать несколько вопросов. В Берлине когда-то считалось, что всю недвижимость скупили швабы, так что постоянным клиентам "эббеса" будет, где бухать граубургундер во время чумы.
Bо Фрайбурге много лет назад, ещё ностальгируя по Хайфе в бесформенном пальто, которое привёз мой отец из Киева в Израиль и отдал мне, чтоб я не погиб в шварцвальдских сугробах, я забрёл в арабский ресторан и страшно обрадовался знакомой еде. Хозяин ресторана, рослый благообразный господин, холодно отреагировал на мои восторги и, когда я показал на рис с чечевицей и попросил муджадару, сказал сквозь зубы: "кушари, дас ист нихт муджядра, дас ист кушари". Я поел, расплатился и примирительно сказал, что было очень вкусно, что я рад, что нашёл во Фрайбурге еду, как дома. На слове "дома" господин встрепенулся и выпроводил меня из заведения с плохо скрытой ненавистью. Тем не менее, я вернулся, потому что ресторан был совсем рядом с университетом. На стенах висели плакаты с призывом вернуть Палестину палестинцам, а к меню прилагались листовки с номером счёта для пожертвований и заказов палестинского оливкового масла. Я заказывал "кушари", но хозяину это всё равно не нравилось, он накладывал мне очень мало, но зато очень долго. Через некоторое время я встретил там знакомую египтянку Латифу, девушку мужского склада, душевную, добрую и необъятную. Латифа готовила, мыла посуду и обслуживала клиентов. Она сказала, что ненавидит хозяина за скряжничество, сказала, что он армянин из Иерусалима и отлучился на родину, злорадно положила мне тройную порцию муджадары, добавив, чтоб я приходил за добавкой, а если не доем, то "у этого гондона есть коробочки", и пояснила, когда надо приходить, чтоб его не застать, а застать её. Я приходил довольно регулярно. Латифа настойчиво забывала предъявить мне счёт. Если хозяин присутствовал, она дожидалась, когда он выйдет в кухню, строила рожи и бросалась из-за прилавка фалафелем. Потом мне показалось, что там всё невкусно, и я стал ходить в "Таормину".
Теперь на этом углу китайский ресторан. Говорят, там и раньше был китайский ресторан. Где армянин из Иерусалима, и где Латифа? Там, где они были, когда на этом углу был китайский ресторан, а я ещё не ходил по Фрайбургу в дутом папином пальто.
Я совершал падение с левой ноги на правую, прочитывая между булыжников в голове: L'enfer, c'est les autres. Асфальт, мостовая, болотистый газон, щебёнка. Падал с правой на левую с чем-то непохожим на мысль: более всего мы ненавидим спину человека, за которым стоим в очереди (это неверная цитата).
Превращению всех этих слов в двойную мантру способствовало, вероятно, то, что я их никогда не понял по существу. Набокова я никогда и не собирался понимать, так как прочитал его всего в подростковом возрасте, когда склонен был считать, что критическое отношение к литературным текстам свойственно людям, которые смотрят порнофильмы с участием любимых женщин. А Жан-Поль Сартр был вторым автором, читанным мною во французском оригинале, поэтому некоторая затуманенность излагаемого осталась для меня естественной.
С другой стороны, я подозреваю, что эти сентенции относятся к таким, какие составляют свою собственную суть, упраздняют необходимость в соотношении с объективной реальностью. Как стихи. Я бы сказал, что в этом заключается некоторая поэтичность континентальной философии, которая так претит аналитикам, но рискую оставить здесь сапог, если не осяду по пояс.
Поэтому заткну себе рот мемуаром.
В магазине с элегантным названием "шуферсаль" однажды предложили выбор импортных сыров, к которым я проявил несоразмерный интерес. Я страдал язвой желудка и был, в общем, рад тому, что "разбираться" в винтаже и хитростях перегонки, побалтывать и перекатывать мне не придется, но молодому пристало иметь thing в области слизистых, даже поражённых, и я его поимел, когда в дешёвом Парижском ресторане в 1999 году группе туристов из Карлсруэ под звуки жалейки принесли на десерт несколько образцов соскоба и отковыра, распространявших смутно знакомую дурманящую вонь неладным похотливым аккордом с немытой дощечки.
Когда я обнаружил в "шуферсале" французские сыры, доступные мне вследствие трудоустройства по линии программизма, я подтащил к прилавку будущую бывшую жену и принялся пробовать и потчевать, оправдывая привередливость сложным выражением лица. Всего на третьем сыре, однако, меня одёрнула женщина из очереди. У неё было рыхлое, одутловатое лицо, свойственное лёгочным больным, и дряблые глаза. Впрочем, возможно, она была приятной молодой девушкой, и моя память сделала из неё нечто жалкое из Рильке. Но с ней стоял сутулый хрыч, так что вероятнее первое. Механическим голосом, которым говорят поверх хронического кашля или стонут от многодневных припадков, она сказала что-то конвенциональное и добавила: "Некоренные вы, нет у вас сочувствия." (לא שורשיים אתם... אין לכם רגש)
Через двадцать лет многообразие сыров стало привычным, и большая часть именно французских сортов была мною сброшена с парохода повседневности. Зато я обнаружил, что за моим многолетним пределом "10 евро за 100 грамм" есть сорта чая, которые я способен оценить в отличие от большинства подростков и даже программистов, дослужившихся, пока я пил TGFOFы и TGFBOPы, до руководящих должностей. Когда опорожнилась пачка "золотых иголок", купленных за цену, по которой я раньше покупал мебель в икее, во время меланхолической прогулки в берлинских миазмах, я выдвинулся в сторону специального магазина с китайским названием, где бывший джазовый музыкант (как объяснил мне с презрением его конкурент) медленными движениями отвешивает изысканные сорта, беседуя с ошарашенным клиентом-другим об относительной высоте террас, на которых произрастают ощипанные для Вас кустики. Посреди небольшого помещения находится этническая японская платформа, и по её периметру в традиционных канопах на полках лежат чаи. В неожиданных местах попадаются нагруженные разнокалиберной японской керамикой и чугунными чайниками шаткие этажерки. Художественный руководитель магазина укутан в скромное кимоно и преображён. Если выразить готовность каким-нибудь звуком, он приходит, и, приобняв канопу, стаскивает её с полки. Вспоминая это сейчас, я понимаю, что не знаю, как исчезает крышка. Содержимое выставляется на обсуждение, открываемое репликой вроде: "...ммм...очень мягкая вода и всего сто шестьдесят, просто в этой провинции до девяносто третьего никогда не было этого культивара... к тому же, традиционно открытые павильоны и туман по ночам... вы понимаете." Я говорю: "ниче так пахнет, 50 грамм". За окном вдруг маячит лицо человека в нескольких трикотажных курточках с капюшоном и в пёстреньком засаленном платочке на шее. Он стучит очками в стекло. Музыкант в кимоно торжественно несёт канопу к прилавку вокруг платформы, не отвлекаясь, но, водрузив ношу на специальный столик, отбрасывает посетителя дверью с крыльца в морозную темноту со словами "к сожалению, нельзя больше одного клиента", сказанными в маску под задорный звон входного колокольчика.
На платформе во время дегустаций сидят одухотворённые любители; я видел как-то, проходя мимо, как он им лил в маленькие пиалочки. Или же на ней стоят шахматы, которые он как-то использует, оставаясь один. Моя дочка однажды сложила все фигуры по одной в какой-то чан у входа, пока я покупал пять сортов по пятьдесят грамм. Он всё время косился на её порывистые манёвры за моей спиной с такой миной, что я думал, что у него горе, и тактично молчал. Всякий раз, когда он приходит за канопой, я, подобрав пальто и сумку, вжимаюсь в этажерку с пиалочками пастельных тонов, и его тихая поступь не скрывает нежный перезвон изысканной керамики. И всякий раз с его приходом в стеклянной темноте напротив меня всплывает лицо человека в ярком платочке со строгостью в очках. Я намекаю взглядом на нечто среднее между "сходи пока купи хлеба мне ещё долго" и "я уже почти всё только рассчитаться". Но он не боится ни холода, ни темноты, ни одиночества, ни чёрной воды, в которой мерно покачиваемся мы все.
А совсем рядом с чайной лавкой — магазин швабских деликатесов с игривым названием "эббес" (это как если бы в Москве был магазин вареников под названием "щось такэ"). Его владелец — толстый мужик с давно упразднённой формой усов из Хохенлоэ. Основной швабский деликатес, судя по посетителям магазина, это вино нескольких сортов. Посетители сидят за столиком у входа с бокалами и багровеют, похожие на сблизившиеся на курорте, ненавистные друг другу пожилые пары. Впрочем, они уже не сидят, так как подобное времяпрепровождение запретили в силу заразы, и в витрине теперь вместо фотографий Шварцвальда и Кайзерштуля надпись о том, что магазина больше не будет. Когда я приехал в Берлин и веселил сотрудников южным диалектом, я попытался узнать, что продаёт усатый мужик, но ему удалось выгнать меня из магазина исключительно выражением лица. Кажется, он не произнёс ни слова, хотя (или потому что) я успел задать несколько вопросов. В Берлине когда-то считалось, что всю недвижимость скупили швабы, так что постоянным клиентам "эббеса" будет, где бухать граубургундер во время чумы.
Bо Фрайбурге много лет назад, ещё ностальгируя по Хайфе в бесформенном пальто, которое привёз мой отец из Киева в Израиль и отдал мне, чтоб я не погиб в шварцвальдских сугробах, я забрёл в арабский ресторан и страшно обрадовался знакомой еде. Хозяин ресторана, рослый благообразный господин, холодно отреагировал на мои восторги и, когда я показал на рис с чечевицей и попросил муджадару, сказал сквозь зубы: "кушари, дас ист нихт муджядра, дас ист кушари". Я поел, расплатился и примирительно сказал, что было очень вкусно, что я рад, что нашёл во Фрайбурге еду, как дома. На слове "дома" господин встрепенулся и выпроводил меня из заведения с плохо скрытой ненавистью. Тем не менее, я вернулся, потому что ресторан был совсем рядом с университетом. На стенах висели плакаты с призывом вернуть Палестину палестинцам, а к меню прилагались листовки с номером счёта для пожертвований и заказов палестинского оливкового масла. Я заказывал "кушари", но хозяину это всё равно не нравилось, он накладывал мне очень мало, но зато очень долго. Через некоторое время я встретил там знакомую египтянку Латифу, девушку мужского склада, душевную, добрую и необъятную. Латифа готовила, мыла посуду и обслуживала клиентов. Она сказала, что ненавидит хозяина за скряжничество, сказала, что он армянин из Иерусалима и отлучился на родину, злорадно положила мне тройную порцию муджадары, добавив, чтоб я приходил за добавкой, а если не доем, то "у этого гондона есть коробочки", и пояснила, когда надо приходить, чтоб его не застать, а застать её. Я приходил довольно регулярно. Латифа настойчиво забывала предъявить мне счёт. Если хозяин присутствовал, она дожидалась, когда он выйдет в кухню, строила рожи и бросалась из-за прилавка фалафелем. Потом мне показалось, что там всё невкусно, и я стал ходить в "Таормину".
Теперь на этом углу китайский ресторан. Говорят, там и раньше был китайский ресторан. Где армянин из Иерусалима, и где Латифа? Там, где они были, когда на этом углу был китайский ресторан, а я ещё не ходил по Фрайбургу в дутом папином пальто.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2021-01-18 04:05 pm (UTC)no subject
Date: 2021-01-18 06:41 pm (UTC)У меня на самом деле очень странно обрабатывается переключение клавиатурки. Оно регистрирует кастом хоткиз, куда-то их посылает, клавиатурка кнопает себе дальше, потом секунды через полторы-три появляется графическая картинка мультик, кнопанье начинает уходить куда-то в фифу, клавиатурка переключается и выливает из фифы накнопанное. А ты мне тут где находится.
no subject
Date: 2021-01-18 06:43 pm (UTC)no subject
Date: 2021-01-18 06:51 pm (UTC)no subject
Date: 2021-01-18 07:06 pm (UTC)no subject
Date: 2021-01-18 07:24 pm (UTC)Екштшеш твой слишком сильно на КДЕ похож, мне нельзя. У меня гном и имакс всегда были, все подростковые холивары, теперь мате и тоже имакс. Вот на XFCE я бы перешёл, но лень париться. Скоро всё равно всё сдохнет, минт 20 на 32 битах не дают.