afuchs | Разнорабочие

Проходя мимо печально известной церкви Двенадцати Апостолов, думал о волынках и каштанах, но отвлёкся, услышав знакомый с детства звук: кто-то кидает резиновый мяч с силой о тротуар и ловит его снова.

Там, однако, откуда происходил знакомый звук, обнаружился тяжеленный мужик, зарытый по пояс в землю. В обеих руках он держал резиновый молот и разравнивал им уложенные в тротуар плиты. Пока я проходил мимо, мужик вылез из под тротуара и стал сыпать в ямку песочек. Между двух столбов, с которых за ним смотрели строгие партийные функционеры, привязана была резиночка. Я подумал, что покопается ещё чуть-чуть, и будет прыгать через резиночку, но улыбаться не стал, потому что у него была очень большая лопатка.

Несколько дней назад на одном светофоре Южного Зоосада стояли трое: дядя среднего возраста в тройке, молодая тётя в лёгкой офисной форме и какой-то вообще студент. Все потели, потому что день был жаркий, но признаваться в том, что им от такой погоды нехорошо, ни от кого в такой ситуации не требовалось. Дядя в тройке жестикулировал не по погоде, рассказывая о своих впечатлениях от внезапной встречи с дорожными рабочими. Вот, говорил он, кажется, именно это и есть настоящая работа. Хочется взять в руки лопату и рыть. Работать, с позволения сказать, телом! Такие и подобные вещи. Он щурился на солнце, облизывал пот и обращался, в основном, к тётеньке, хотя студент слушал завороженно, выгнув шею, чтобы следить за жестикуляцией из-за тётиного бюста. Тётя же о чём-то соображала, и лицо у неё было довольно суровое. Такими я бы и запомнил этих троих, но когда дядя закончил излияния, тётя сказала: "Я читала у одного философа, что мы все в воображении своём ведём другую жизнь, и у нас другая работа." "Вот как!" - сказал дядя, или: "Ух ты!" - или "Ну-ну...", а студент весь безмолвно вышел на проезжую часть. "Да," - продолжила тётя, - "и даже если мы поменяем профессию на вот эту вот другую, начнём работать и жить вот этой вот второй жизнью из нашего воображения, то у нас снова появится мнимая другая работа, почти сразу!" "Как интересно!" - сказал дядя в тройке, разводя руками, или: "Удивительно!" - или наоборот: "Этого следует ожидать!", а тётя немного округлила глаза, подняла руки до отказа, чтобы поправить шиньон, и из такого положения свирепо посмотрела на меня поверх дядиной лысины, потому что мне открылась её неухоженная подмышка. "Это механизм такой в мозгах," - объяснила она - "помогает справляться со старением и всякое такое." Тут студент так сделал руками, как будто он разводил для всех тяжёлый занавес, и они двинулись через дорогу, не меняя позы: дядя как бы ловил руками мяч, тётя придерживалась за шиньон и кивала мне колючей складчатой подмышкой, а студент с искривлённой шеей рассекал ладонями воображаемые шторы. Я стал думать: "Какими же они, интересно, себе тайные жизни сочинили?" Но так до сих пор не придумал ничего, потому что не умею про людей сочинять. Поэтому так они и идут через дорогу.

Для тех же, кто думает, что я как раз-таки всё это сочинил, могу добавить, что всё это было и случилось там, где не родился, но вырос известный берлинский фланёр Вальтер Беньямин, и даже посвятил этому месту эссе "Попрошайки и проститутки" (W. Benjamin, Stadt des Flaneurs, be.bra verlag, Berlin 2015), а с другой стороны дороги, через которую идут дядя, тётя и студент, расположено уютное кафе, где фельдъегеря обстоятельно едят за столиками картофельный салат с какой-то багровой слизью, и дорожные рабочие перекусывают булочками, вымазанными в сыром говяжьем фарше. Если доведётся вам побывать в наших краях, не преминьте написать мне комментарий или в личку.