Мысли о детях и о смерти (18+)
May. 13th, 2016 01:42 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
afuchs* * *
Когда я был маленький, мне иногда говорили: "Тебя будут за это в школе бить", "Тебя в школе за это будут не любить".
Теперь я говорю себе ещё чаще: "Тебя за это в чистилище станут избегать", "Тебя в чистилище оставят одного."
От школы до чистилища - два шага, и один я уже сделал.
* * *
Вот уж я лежу, не зная, где я, кто принёс цветки, недели две назад, я не помню, вялые, солнце светит через них, тарелка с ложкой, ветер, вечер, у кровати сидит моя дочь, и я беру её за руку и держу крепко, как могу.
Она отнимает руку, осторожно кладёт мою ко мне под одеяло, задумчиво разглаживает складку, смотрит в окно, отходит к двери: "Теперь всё, папа. Теперь тихонько, сам," - и выключает свет, сначала там, где я лежу, а потом и в щёлке под дверью, которую я не вижу.
* * *
Во сне мой близкий друг, ещё молодой, школьный, повязывает мне что-то на шею, на спину: "Свободное падение... здорово... прямо с крыши... там высоты достаточно... когда скорость превысит... парашют и откроется". Это упоительно, и непременно нужно испытать. У меня на голове лежит маленькая марлечка, с неё ниточки уходят туда, где он мне что-то привязал. Марлечку когда с головы сдует, меня подбросит, и я слечу, лучась и ликуя, как на дно бассейна с мёдом, на залитую солнцем площадь у входа в блестящее чёрное здание, и живенько засучу ножками. И вдруг - держите кукиш, статьи, трактаты, эссе и параграфы - я вижу просвет между знанием и доверием, я кладу ладонь на свою голову и чувствую марлечку, вижу даже сверху ниточки, вижу всякий плевел в щелях на площади. Я исполняюсь решительной радости предчувствия опыта падения. Кто-то крутит головами в вестибюле, но уже меня везёт зеркальный лифт, марлечка трепещет на макушке, отражения меня вздымаются как лава изнутри вулкана. Доверие и невесомое веселье всплёскивают моими веками, и теперь я вижу, что лежу. Оказавшись снаружи, непокрытая голова проползает, бодрясь и скалясь, через белые жилы зернистой гранитной изнанки городского неба, зная, что я, как пузырёк в янтаре, превзошёл смерть.
Когда я был маленький, мне иногда говорили: "Тебя будут за это в школе бить", "Тебя в школе за это будут не любить".
Теперь я говорю себе ещё чаще: "Тебя за это в чистилище станут избегать", "Тебя в чистилище оставят одного."
От школы до чистилища - два шага, и один я уже сделал.
* * *
Вот уж я лежу, не зная, где я, кто принёс цветки, недели две назад, я не помню, вялые, солнце светит через них, тарелка с ложкой, ветер, вечер, у кровати сидит моя дочь, и я беру её за руку и держу крепко, как могу.
Она отнимает руку, осторожно кладёт мою ко мне под одеяло, задумчиво разглаживает складку, смотрит в окно, отходит к двери: "Теперь всё, папа. Теперь тихонько, сам," - и выключает свет, сначала там, где я лежу, а потом и в щёлке под дверью, которую я не вижу.
* * *
Во сне мой близкий друг, ещё молодой, школьный, повязывает мне что-то на шею, на спину: "Свободное падение... здорово... прямо с крыши... там высоты достаточно... когда скорость превысит... парашют и откроется". Это упоительно, и непременно нужно испытать. У меня на голове лежит маленькая марлечка, с неё ниточки уходят туда, где он мне что-то привязал. Марлечку когда с головы сдует, меня подбросит, и я слечу, лучась и ликуя, как на дно бассейна с мёдом, на залитую солнцем площадь у входа в блестящее чёрное здание, и живенько засучу ножками. И вдруг - держите кукиш, статьи, трактаты, эссе и параграфы - я вижу просвет между знанием и доверием, я кладу ладонь на свою голову и чувствую марлечку, вижу даже сверху ниточки, вижу всякий плевел в щелях на площади. Я исполняюсь решительной радости предчувствия опыта падения. Кто-то крутит головами в вестибюле, но уже меня везёт зеркальный лифт, марлечка трепещет на макушке, отражения меня вздымаются как лава изнутри вулкана. Доверие и невесомое веселье всплёскивают моими веками, и теперь я вижу, что лежу. Оказавшись снаружи, непокрытая голова проползает, бодрясь и скалясь, через белые жилы зернистой гранитной изнанки городского неба, зная, что я, как пузырёк в янтаре, превзошёл смерть.
