угол скольжения
Aug. 19th, 2015 09:14 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
afuchsНа картинах рог изобилия обрушен на землю, изобилие яснее зрителю, когда оно валится наружу, но сразу виден обман: все эти вещи никак не запхать назад в этот дурацкий рог.
С такой же безнадёжностью валятся из распоротого живота фрагменты кишечника.
Возмущённый взгляд бросается из угла в угол, обходя розовую плоть, драп, жуткие гроздья. Изобилие громоздко, бессвязно и неоднородно.
Выжимая из серой жижицы воспоминания, которые не успели разлезться, мыслительный процесс требует организующего принципа, как зрение просит узора. В общем, ради этого принципа и формируется мысль. Если этот мыслительный процесс (то, чем думал пресловутый Декарт) и является принципом организации всего этого изобилия, то он - бесцельный слепой червь, паразит без хозяина, уроборос-личинка.
Он мнимый, "липовый", как киевский контролёр в дутой куртке, который предъявлял в качестве удостоверения краденый из гардероба жетон и продавал пассажирам давно и по-разному прокомпостированные талончики, пока не зашёл "настоящий" и не помог пассажирам прогнать его взашей, и его давили в дверь на ходу до тех пор, пока дверь не смогла раскрыться, потому что давившие ослабили давление. Но он и едет себе теперь в пустом троллейбусе, без водителя и везомых, сосёт свой жетон и раскладывает из талончиков пасьянс на соседнем сиденье.
Например, в пригороде Хайфы, у моря, все дома и заборы разъедала соль. Было видно людей на разных этажах, уставших от песка и ржавчины, и чем ближе к морю, тем сильнее ветер, как будто море - это медленно рвущаяся ядерная бомба. Я ходил в гости к былым русским академикам и за стеклом неплохо сохранившегося при переезде книжного шкафа взял сохлую книгу "Игра в бисер", спал с ней в кровати, вспоминая обещание непременно вернуть без соплей и чешуи, и написал рассказ, в котором художник, музыкант и кто-то ещё такого же типа делали, что им пристало, и море было организующим принципом, горели холсты, и рушились рояли.
Совсем потом, за работой, в застеклённой этажерке инженерной конторы, я смотрел как из-за горизонта над морем извилисто летел дождь, огромный и щетинистый, как полотёр, как он потерял управление вблизи пустого пляжа и мгновенно разбился вдребезги об окно. И хотя к морю это имеет отношение только постольку, поскольку оно располагает к вертикальной пустоте, я понял, что, сидя рядом, я не имею понятия, сколько в этой глыбе укрыто чудовищного беззвучного страдания. Я смотрел, как плывёт по воздуху водяная пыль, а у моих ног издыхали в невыразимых муках громадные безымянные существа.
Когда этот организующий принцип извернётся наизнанку и разымется рогом изобилия перед незрелым беглым взглядом, он не перестанет быть тёмным и загадочным, как всякое отсутствие.
С такой же безнадёжностью валятся из распоротого живота фрагменты кишечника.
Возмущённый взгляд бросается из угла в угол, обходя розовую плоть, драп, жуткие гроздья. Изобилие громоздко, бессвязно и неоднородно.
Выжимая из серой жижицы воспоминания, которые не успели разлезться, мыслительный процесс требует организующего принципа, как зрение просит узора. В общем, ради этого принципа и формируется мысль. Если этот мыслительный процесс (то, чем думал пресловутый Декарт) и является принципом организации всего этого изобилия, то он - бесцельный слепой червь, паразит без хозяина, уроборос-личинка.
Он мнимый, "липовый", как киевский контролёр в дутой куртке, который предъявлял в качестве удостоверения краденый из гардероба жетон и продавал пассажирам давно и по-разному прокомпостированные талончики, пока не зашёл "настоящий" и не помог пассажирам прогнать его взашей, и его давили в дверь на ходу до тех пор, пока дверь не смогла раскрыться, потому что давившие ослабили давление. Но он и едет себе теперь в пустом троллейбусе, без водителя и везомых, сосёт свой жетон и раскладывает из талончиков пасьянс на соседнем сиденье.
Например, в пригороде Хайфы, у моря, все дома и заборы разъедала соль. Было видно людей на разных этажах, уставших от песка и ржавчины, и чем ближе к морю, тем сильнее ветер, как будто море - это медленно рвущаяся ядерная бомба. Я ходил в гости к былым русским академикам и за стеклом неплохо сохранившегося при переезде книжного шкафа взял сохлую книгу "Игра в бисер", спал с ней в кровати, вспоминая обещание непременно вернуть без соплей и чешуи, и написал рассказ, в котором художник, музыкант и кто-то ещё такого же типа делали, что им пристало, и море было организующим принципом, горели холсты, и рушились рояли.
Совсем потом, за работой, в застеклённой этажерке инженерной конторы, я смотрел как из-за горизонта над морем извилисто летел дождь, огромный и щетинистый, как полотёр, как он потерял управление вблизи пустого пляжа и мгновенно разбился вдребезги об окно. И хотя к морю это имеет отношение только постольку, поскольку оно располагает к вертикальной пустоте, я понял, что, сидя рядом, я не имею понятия, сколько в этой глыбе укрыто чудовищного беззвучного страдания. Я смотрел, как плывёт по воздуху водяная пыль, а у моих ног издыхали в невыразимых муках громадные безымянные существа.
Когда этот организующий принцип извернётся наизнанку и разымется рогом изобилия перед незрелым беглым взглядом, он не перестанет быть тёмным и загадочным, как всякое отсутствие.
