![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
труднее всего именно с этим
Когда юноши с мускулистыми локтями выходят в сумерки за мусорными баками, я застываю в восхищении. Я стою на тёмном тротуаре и смотрю, как, мотнув головой, они сплёвывают розовые искры, привычной рукой хватаются за баки и волокут их во мрак дверного проёма. Им доступен мир. У меня никогда не было и не будет таких локтей. Возможно, собственничество, в основном, влечёт меня и внушает мне уважение. Юноши пропадают, как видение, дверное веко мягко глушит утробный звук мусорных колёс, я делаю шаг вперёд и готов идти на трамвай. Только напоминание о некогда пребывавшем на моём месте мусорном баке задерживает меня:
- смятая бумажка из-под сладкой булочки, с глазурью на губе
- пучок травы с отпечатком колеса
- ломтик овоща
- мыльный колтун
- жирное пятно с белёсым сгустком
- удаляющиеся ватки
- нездешняя веточка
- надорванный бирдекель в чернильных разводах
- разное.
Но задерживает меня ненадолго.
Теперь о книгах. Прочитал Геласимова "Рахиль". Непонятно, зачем. Оставил в поезде. Геласимов говорит: на меня повлиял Фолкнер и Хемингуэй. Хемингуэя он называет Хемом, с большой буквы, но в косвенном падеже. Герой Геласимова старается быть как герой Хемингуэя, даже как герой невысказанного Ремарка (хотя имён в произведении значительно больше, чем стоило бы называть, но всё англоязычные, ни одного Ремарка), всё говорит и думает про секс с женщинами, даже позволяет себе кое-как тонко намекнуть на импотенцию, муссирует еврейскую тематику, но не встаёт даже рядом. Квентин, конечно, ближе, но тут автора не хватает. Читается легко, без пользы и интереса.
Поскольку почитал я, таким образом, по-русски недолго и неудовлетворительно, схватил Улицкую, известную многим. Опять еврейская тематика, содержание довольно интересно, но не могу избавиться от ощущения, что меня этой книгой кто-то наказал. С эпистолярным жанром я знаком плохо. Помню, в "Страданиях молодого Вертера" мне понравилось, что герой сразу не
умер, а возился там как-то отвратительно полудохлый, даже разные другие персонажи ужаснулись. Я подумал: вот хороший писатель. Можно теперь даже взять и описать в длинной новелле физиологическую жизнь молодого Вертера в те роковые минуты, когда из него сочилось мозговое вещество. Подписать это так: "Штефан Цвайг". Или на австрийский манер: "Штефан Цвяйг" или даже "Цвейг". Впрочем, я, наверно, утрирую.
Вдруг! Письмо Улицкой к Елене Костюкович. Интересно. Читаю даже. Даже иногда читаю Википедию, про Пия двенадцатого или Залмана Шазара, и эти сведения гармонично втыкаются в ткань повествования. Которая, кстати, изрядно разодрана на все вот эти письма, записи, транскрипты и прочие непрямые свидетельства. Интересно и с пользой. Антисемитизма пока не заметил.
Много проделано работы.
Напоследок ещё об искусстве: картины писать нецелостно, разные элементы разной техникой. Мостик как у фовистов, а там берёзки на манер Дега, и мясная фигура справа и очень низко на скамейке, как у Бекона. А весь левый план (в форме неровного белого пятна, обнажённый холст) заполнен одной маленькой закорючкой, шариковой ручкой.
Будет, конечно, неинтересно и незачем, но лучше, чем душераздирающий проект кундеркиной художницы Сабины. В концептуальном смысле.
Никогда не описывайте жизнь более чем двумя наречиями. Она, может, и разнообразна, но на третьем наречии обязательно срываешься.
[Повелительное наклонение заимствовано у упомянутых, а ими у именитых]
- смятая бумажка из-под сладкой булочки, с глазурью на губе
- пучок травы с отпечатком колеса
- ломтик овоща
- мыльный колтун
- жирное пятно с белёсым сгустком
- удаляющиеся ватки
- нездешняя веточка
- надорванный бирдекель в чернильных разводах
- разное.
Но задерживает меня ненадолго.
Теперь о книгах. Прочитал Геласимова "Рахиль". Непонятно, зачем. Оставил в поезде. Геласимов говорит: на меня повлиял Фолкнер и Хемингуэй. Хемингуэя он называет Хемом, с большой буквы, но в косвенном падеже. Герой Геласимова старается быть как герой Хемингуэя, даже как герой невысказанного Ремарка (хотя имён в произведении значительно больше, чем стоило бы называть, но всё англоязычные, ни одного Ремарка), всё говорит и думает про секс с женщинами, даже позволяет себе кое-как тонко намекнуть на импотенцию, муссирует еврейскую тематику, но не встаёт даже рядом. Квентин, конечно, ближе, но тут автора не хватает. Читается легко, без пользы и интереса.
Поскольку почитал я, таким образом, по-русски недолго и неудовлетворительно, схватил Улицкую, известную многим. Опять еврейская тематика, содержание довольно интересно, но не могу избавиться от ощущения, что меня этой книгой кто-то наказал. С эпистолярным жанром я знаком плохо. Помню, в "Страданиях молодого Вертера" мне понравилось, что герой сразу не
умер, а возился там как-то отвратительно полудохлый, даже разные другие персонажи ужаснулись. Я подумал: вот хороший писатель. Можно теперь даже взять и описать в длинной новелле физиологическую жизнь молодого Вертера в те роковые минуты, когда из него сочилось мозговое вещество. Подписать это так: "Штефан Цвайг". Или на австрийский манер: "Штефан Цвяйг" или даже "Цвейг". Впрочем, я, наверно, утрирую.
Вдруг! Письмо Улицкой к Елене Костюкович. Интересно. Читаю даже. Даже иногда читаю Википедию, про Пия двенадцатого или Залмана Шазара, и эти сведения гармонично втыкаются в ткань повествования. Которая, кстати, изрядно разодрана на все вот эти письма, записи, транскрипты и прочие непрямые свидетельства. Интересно и с пользой. Антисемитизма пока не заметил.
Много проделано работы.
Напоследок ещё об искусстве: картины писать нецелостно, разные элементы разной техникой. Мостик как у фовистов, а там берёзки на манер Дега, и мясная фигура справа и очень низко на скамейке, как у Бекона. А весь левый план (в форме неровного белого пятна, обнажённый холст) заполнен одной маленькой закорючкой, шариковой ручкой.
Будет, конечно, неинтересно и незачем, но лучше, чем душераздирающий проект кундеркиной художницы Сабины. В концептуальном смысле.
Никогда не описывайте жизнь более чем двумя наречиями. Она, может, и разнообразна, но на третьем наречии обязательно срываешься.
[Повелительное наклонение заимствовано у упомянутых, а ими у именитых]
no subject
no subject
no subject
меня расстраивает, когда какое-нибудь говно полностью устраивает широкую публику.
или бывает, что даже не говно, а что-нибудь из неплохого теста, но специально для широкой публики подпазано дешевым повидлом - и срабатывает! мне тогда так грустно становится.
сразу хочется уйти в натуральное хозяйство.
no subject
К тому же критерии где. Нет у меня критериев для плохой литературы. Для себя есть, а для широкой публики нет. Если кто-то найдёт в поезде Геласимова и ему понравится, я не против.
Меня расстраивают явные противоречия, сбои в рецензиях. Почитать рецензии на современную русскоязычную литературу - одни золотые россыпи, а почитать саму литературу - какое-то вялое каплево. Я не к тому, что её нет, а к тому, что трудно найти тех, кто посоветует то, что я ищу.
Есть англоязычный блог о русской лит-ре. Там девушка много читает, вдруг что-нибудь хвалит. Я запоминаю. Кто-нибудь куда-нибудь едет. Я говорю наобум: буедт время, привези Алексея Иванова или там ещё что. Привозят. Жалко времени и сил. Хотя ругань даёт некоторую разрядку.
Надо слушать, наверно, друзей, а не незнакомых девушек с интернета. Вон Осокина мне, например, лично советовали лет пять назад. У меня даже он дома лежал. А я только счас почитал и да, хороший. А не Геласимов с Ивановым и Курковым, через чью литературу западные сочувствователи проникают в трагедию развала советского союза и души простых, хороших людей. А заодно и непростых и нехороших.
no subject
(но все равно меня расстраивает, что людей так легко обмануть)
no subject
no subject
Хотя я, может быть, идеализирую этих юношей.
no subject
no subject
no subject
Вообще, ниче книжка оказалась в смысле содержания.
В смысле стилистики - полная ерунда. Хорошо дарить друзьям в переводе. Вряд ли что-нибудь потеряется.
Впрочем, ты прав, не мне судить.
no subject
no subject