![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Безысходные зачатия
На лекции о кинопоэтике проф. Кэтрин Грант перечисляет (вслед за кем-то) виды интертекстуальности, основанные на критериях осознанности и намеренности аллюзий. Возможно, понятие интертекстуальности действительно потеряет резкость, если включить диалог между произведениями, ссылающимися на более ранний, общий источник, или разговор совершенно незнакомых друг другу книг, картин или фильмов в восприятии читателя и зрителя. Наверно, такой разговор открывает какие-нибудь мифологемы, за неимением лучшего слова, и потому относится не к филологии, а к историческим корням волшебной сказки.
Я нигде не нашёл сведений о том, мог ли (восточно)немецкий писатель Вольфганг Хильбиг (1941-2007) читать испанского писателя Луиса Мартин-Сантоса (1929-1964). Наверняка, книга Мартин-Сантоса «Время молчания» (1962) гораздо более известна за пределами Испании, чем мне кажется, а Хильбиг имел возможность последовательно уничтожать все следы своего самостоятельного просвещения в ГДРовской котельной (является ли котельная символом высокой культуры вне советского пространства, я тоже не знаю, но для совка предолимпийского призыва она почти заменяет собой все виды интертекста).
Однако, книга Хильбига «„Я“» (1993; в название входят кавычки как пример интеллектуального закакбычивания!) как общей постановкой вопроса, так и мифологемами (за неимением лучшего слова), формирующими и мотивирующими сюжет, очень напоминает шедевр Мартин-Сантоса. Хотя (а) на первый взгляд, книги тематически и культурно невероятно далеки друг от друга и (б) Хильбига, кажется, ещё не начали называть ГДРовским Джойсом, хотя эта судьба постигает почти всех авторов, чей труд вызывает у широких масс разного рода сложности, связанные, как правило, с нелинейностью сюжетов и утверждённой свыше литературно-культурной интертекстуальностью.
Но в обеих книжках молодой герой, устремившийся в высокие сферы — науку-биологию и искусство-литературу, соответственно — в условиях, созданных тоталитарным режимом (Испания Франко и советская Германия, соответственно), вынужден спуститься в нижние миры, пойматься на удочку, зачерпнуть лиха и оказаться на свалке. В обеих книгах главным событием-катастрофой оказывается зачатие.
Во «Времени молчания» научная деятельность героя обусловлена размножением мышей, несущих определённый наследственный дефект. Эти мыши в его лаборатории не живут, и он вынужден идти за ними в трущобы под Мадридом; там, в условиях чудовищной нищеты, их разводит гротескный урод по кличке Рóжи (Muecas), чтобы продавать в лабораторию. Вернее, их разводит, согревая собственным телом, его молодая дочь. В сцене первого знакомства она подносит герою «лимонад» и задорно демонстрирует мышиные укусы на своих девичьих грудях. Немного позже отсыпающегося после попойки героя привозят в трущобы, чтобы он спас Флориту от кровотечения, вызванного попыткой аборта, проведённого бабками и «магом» в традиционном стиле средневековых пыток. Герой-«доктор!» (Педро) ничего исправить не способен, Флорита истекает кровью, и Педро оказывается преступником в розыске. Кто отец ребёнка, остаётся неясным, но, кроме полиции, за Педро начинает охотиться трущобный гопник Картучо, который уверен, что Педро Флориту и обрюхатил. Это определяет трагическую развязку. Ключевые/символические моменты катастрофического фактора в сюжете: безысходное зачатие и фиктивное, навязанное отцовство.
В книге Хильбига про «квази-штази» (© нем. пресса) начинающий провинциальный литератор оказывается вхож в низшие социальные круги, где вращается одиозная крашеная блондинка, вызывающая у него либидинозную симпатию. Она спит, похоже, со всеми, кроме него. Чаще всего она, однако, спит с неким гопником, который впоследствии становится неуловимым беглецом за бугор в западный Берлин, объектом наблюдения служб и альтер эго протагониста. Потому что когда службы вызывают героя из котельной в кабинет, ему показывают писульку блондинки, которая указывает на него как на отца ребёнка. Для героя (ему присваивают служебную кличку «Камберт») оказывается невозможным доказать, что ему не удалось даже переспать с объектом — в основном, потому что это доказательство, естественно, никому не нужно, особенно после того, как он подписывает бумажку о вступлении в ряды. Хотя беременность блондинки не вызывала сомнений, существование ребёнка остаётся спорным, а отцовство — неоспоримым. Литературные стремления Камберт в дальнейшем воплощает в доносах, часть которых он пишет, кажется, сам для себя, о своей новой любви в Берлине к студентке с Запада. Хотя устанавливать за ней наблюдение его никто не просит, он уже не способен выйти за пределы усвоенного жанра. Литература предлагает широкий спектр возможностей — кому венец сонетов, а кому содержательный донос.
Научные знания и умения Педро находят применение в устранении последствий трущобного аборта, и из основного текста трагедии «Время молчания» он выбирается живым, чтобы стать сельским врачом.
Литературные старания Камберта, помимо нескольких опубликованных для виду в западных журналах стихов, сливаются в доносы; его статус активного «литератора» подчинён служебному назначению. Когда у ГДР окончательно проржавело дно и «мин. безопасности» распустили, то новый истеблишмент принял закон о правах на прочтение собственного досье, то есть, фактически, доносы опубликовали. Я думаю, можно считать это признанием за ними статуса официального литературного жанра ГДР со своими поэтами-лауреатами, союзом писателей и народным творчеством.
Обоим героям, Педро и «Камберту», удаётся с потерями выскоблиться из своих текстов и пережить развязку; жертвы режима остаются в обеих книжках имплицитными. Стилистически книги очень разные: «Время молчания» сделано на последней грани модернизма, сшито из стилевых заплаток от возвышенного барокко до жаргонного потока сознания; «„Я“» построено иконически, отражая в структуре текста и его спутанной хронологии бесцельные перемещения героя в тёмных подвалах домов восточного Берлина (временами находить в тексте реальные сведения и ставить их в хронологический контекст повествования, кажется, так же сложно, как отыскивать в смрадной подвальной темноте ходы). Но и ту, и другую книгу отягощает и уплотняет физиология — не только как профессиональный аспект для Педро во «Времени молчания», а и засчёт постоянного противопоставления высокой культуры и «телесного низа» в тексте; Хильбиг смакует физиологические подробности на каждом шагу, и немалое количество запятых тратится в детальных описаниях запахов еды из квартир и фекальных испарений из стен и канализационных труб в подвалах.
Изначально я хотел написать о родственных созвездиях женских ролей, но об этом уже, кажется, написаны диссертации (по крайней мере, в случае Луиса Мартин-Сантоса, официально принятого, похоже, на роль национального рассадника научных степеней им. Дж. Дж.). От этой задумки остался постподстрочный перевод сцены физиологического секса с домохозяйкой «Камберта».
Выводы: интертекст лучшего качества! На самом деле, их обоих редко читают и с трудом переводят не только потому, что это тяжело, а (в основном, я думаю) потому, что темы такие национально-культурно-специфические. Читать в переводе книги, которыми мучают школьников и студентов национальных филфаков — это (же!) культурная аппроприация низшей пробы. При этом когда действие книги переносится на какую-нибудь планету с двумя солнцами и робослониками, то темы обозначаются как «общечеловеческие», а если Испания Франко или ГДР Ульбрихта, то это специфическая литература нацменьшинств земного шара.
Рекомендуется к прочтению:
1. Вольфганг Хильбиг, на чей талант невзирая, на русский переведено только «Provisorium» (как «Временное пристанище»). На английский — Isabel Fargo Cole (Seagull Books, 2015).
2. Луис Мартин-Сантос, про которого русскому интернету известно, что он был выдающимся психиатром, и что его роман «Время тишины» «заслуживает особеного внимания с его относительным недостатком согласованности и логического смысла в описании реальности и мира в целом.» (нечто readly, где также указывается: «У этой книги ещё нет ни одного факта.» Теперь есть!). На английский отлично и смело перевёл лет тридцать тому George Leeson, со сносками для «фоновой информации» и особо культурных аллюзий.
Я нигде не нашёл сведений о том, мог ли (восточно)немецкий писатель Вольфганг Хильбиг (1941-2007) читать испанского писателя Луиса Мартин-Сантоса (1929-1964). Наверняка, книга Мартин-Сантоса «Время молчания» (1962) гораздо более известна за пределами Испании, чем мне кажется, а Хильбиг имел возможность последовательно уничтожать все следы своего самостоятельного просвещения в ГДРовской котельной (является ли котельная символом высокой культуры вне советского пространства, я тоже не знаю, но для совка предолимпийского призыва она почти заменяет собой все виды интертекста).
Однако, книга Хильбига «„Я“» (1993; в название входят кавычки как пример интеллектуального закакбычивания!) как общей постановкой вопроса, так и мифологемами (за неимением лучшего слова), формирующими и мотивирующими сюжет, очень напоминает шедевр Мартин-Сантоса. Хотя (а) на первый взгляд, книги тематически и культурно невероятно далеки друг от друга и (б) Хильбига, кажется, ещё не начали называть ГДРовским Джойсом, хотя эта судьба постигает почти всех авторов, чей труд вызывает у широких масс разного рода сложности, связанные, как правило, с нелинейностью сюжетов и утверждённой свыше литературно-культурной интертекстуальностью.
Но в обеих книжках молодой герой, устремившийся в высокие сферы — науку-биологию и искусство-литературу, соответственно — в условиях, созданных тоталитарным режимом (Испания Франко и советская Германия, соответственно), вынужден спуститься в нижние миры, пойматься на удочку, зачерпнуть лиха и оказаться на свалке. В обеих книгах главным событием-катастрофой оказывается зачатие.
Во «Времени молчания» научная деятельность героя обусловлена размножением мышей, несущих определённый наследственный дефект. Эти мыши в его лаборатории не живут, и он вынужден идти за ними в трущобы под Мадридом; там, в условиях чудовищной нищеты, их разводит гротескный урод по кличке Рóжи (Muecas), чтобы продавать в лабораторию. Вернее, их разводит, согревая собственным телом, его молодая дочь. В сцене первого знакомства она подносит герою «лимонад» и задорно демонстрирует мышиные укусы на своих девичьих грудях. Немного позже отсыпающегося после попойки героя привозят в трущобы, чтобы он спас Флориту от кровотечения, вызванного попыткой аборта, проведённого бабками и «магом» в традиционном стиле средневековых пыток. Герой-«доктор!» (Педро) ничего исправить не способен, Флорита истекает кровью, и Педро оказывается преступником в розыске. Кто отец ребёнка, остаётся неясным, но, кроме полиции, за Педро начинает охотиться трущобный гопник Картучо, который уверен, что Педро Флориту и обрюхатил. Это определяет трагическую развязку. Ключевые/символические моменты катастрофического фактора в сюжете: безысходное зачатие и фиктивное, навязанное отцовство.
В книге Хильбига про «квази-штази» (© нем. пресса) начинающий провинциальный литератор оказывается вхож в низшие социальные круги, где вращается одиозная крашеная блондинка, вызывающая у него либидинозную симпатию. Она спит, похоже, со всеми, кроме него. Чаще всего она, однако, спит с неким гопником, который впоследствии становится неуловимым беглецом за бугор в западный Берлин, объектом наблюдения служб и альтер эго протагониста. Потому что когда службы вызывают героя из котельной в кабинет, ему показывают писульку блондинки, которая указывает на него как на отца ребёнка. Для героя (ему присваивают служебную кличку «Камберт») оказывается невозможным доказать, что ему не удалось даже переспать с объектом — в основном, потому что это доказательство, естественно, никому не нужно, особенно после того, как он подписывает бумажку о вступлении в ряды. Хотя беременность блондинки не вызывала сомнений, существование ребёнка остаётся спорным, а отцовство — неоспоримым. Литературные стремления Камберт в дальнейшем воплощает в доносах, часть которых он пишет, кажется, сам для себя, о своей новой любви в Берлине к студентке с Запада. Хотя устанавливать за ней наблюдение его никто не просит, он уже не способен выйти за пределы усвоенного жанра. Литература предлагает широкий спектр возможностей — кому венец сонетов, а кому содержательный донос.
Научные знания и умения Педро находят применение в устранении последствий трущобного аборта, и из основного текста трагедии «Время молчания» он выбирается живым, чтобы стать сельским врачом.
Литературные старания Камберта, помимо нескольких опубликованных для виду в западных журналах стихов, сливаются в доносы; его статус активного «литератора» подчинён служебному назначению. Когда у ГДР окончательно проржавело дно и «мин. безопасности» распустили, то новый истеблишмент принял закон о правах на прочтение собственного досье, то есть, фактически, доносы опубликовали. Я думаю, можно считать это признанием за ними статуса официального литературного жанра ГДР со своими поэтами-лауреатами, союзом писателей и народным творчеством.
Обоим героям, Педро и «Камберту», удаётся с потерями выскоблиться из своих текстов и пережить развязку; жертвы режима остаются в обеих книжках имплицитными. Стилистически книги очень разные: «Время молчания» сделано на последней грани модернизма, сшито из стилевых заплаток от возвышенного барокко до жаргонного потока сознания; «„Я“» построено иконически, отражая в структуре текста и его спутанной хронологии бесцельные перемещения героя в тёмных подвалах домов восточного Берлина (временами находить в тексте реальные сведения и ставить их в хронологический контекст повествования, кажется, так же сложно, как отыскивать в смрадной подвальной темноте ходы). Но и ту, и другую книгу отягощает и уплотняет физиология — не только как профессиональный аспект для Педро во «Времени молчания», а и засчёт постоянного противопоставления высокой культуры и «телесного низа» в тексте; Хильбиг смакует физиологические подробности на каждом шагу, и немалое количество запятых тратится в детальных описаниях запахов еды из квартир и фекальных испарений из стен и канализационных труб в подвалах.
Изначально я хотел написать о родственных созвездиях женских ролей, но об этом уже, кажется, написаны диссертации (по крайней мере, в случае Луиса Мартин-Сантоса, официально принятого, похоже, на роль национального рассадника научных степеней им. Дж. Дж.). От этой задумки остался постподстрочный перевод сцены физиологического секса с домохозяйкой «Камберта».
Он вспомнил, как её руки запорхали над пуговицами, как она распахнула халат и так же спешно избавилась от всех остальных предметов одежды, уже погребая его под своим телом. Издавая ртом нечленораздельный словесный поток, она неотрывно водила губами по его лицу и шее (при этом, вероятно, не отдавая себе отчёт, что продолжает называть его на «Вы») ... не прекращая заклинательный шепоток — смесь извинений, заверений и инфантильной брани — она орудовала то одной, то другой рукой, чтобы довести его до эрекции, а он в это время обхватил её торс и держал, как будто должен был успокаивать, и, наконец, её хваткие, неопытные и упорные движения рук превратили боль в желание, она сразу заметила это и расположилась верхом на его бёдрах, отчего мгновение спустя он почувствовал, что излился. Она посидела на нём ещё немного, положив ладони ему на лицо, так, чтобы он не открывал глаза; большие пальцы оказались прямо у него под носом, он вдохнул дух, который от них исходил... Это должен был быть его собственный запах, но он быстро рассеялся, исчез и обратился нейтральным запахом её тяжёлых, чуть-чуть дрожащих рук.
После этого он услышал, как хозяйка опять шумит на лестничной клетке (казалось, она там всё время чем-то занимается, полагая, что он постарается избежать встречи), он вышел [и так далее... -А.Ф.]
Выводы: интертекст лучшего качества! На самом деле, их обоих редко читают и с трудом переводят не только потому, что это тяжело, а (в основном, я думаю) потому, что темы такие национально-культурно-специфические. Читать в переводе книги, которыми мучают школьников и студентов национальных филфаков — это (же!) культурная аппроприация низшей пробы. При этом когда действие книги переносится на какую-нибудь планету с двумя солнцами и робослониками, то темы обозначаются как «общечеловеческие», а если Испания Франко или ГДР Ульбрихта, то это специфическая литература нацменьшинств земного шара.
Рекомендуется к прочтению:
1. Вольфганг Хильбиг, на чей талант невзирая, на русский переведено только «Provisorium» (как «Временное пристанище»). На английский — Isabel Fargo Cole (Seagull Books, 2015).
2. Луис Мартин-Сантос, про которого русскому интернету известно, что он был выдающимся психиатром, и что его роман «Время тишины» «заслуживает особеного внимания с его относительным недостатком согласованности и логического смысла в описании реальности и мира в целом.» (нечто readly, где также указывается: «У этой книги ещё нет ни одного факта.» Теперь есть!). На английский отлично и смело перевёл лет тридцать тому George Leeson, со сносками для «фоновой информации» и особо культурных аллюзий.
Безысходные зачатия
Re: Безысходные зачатия
Это, собственно, главный тезис: ключевой момент сходства, который меня интересовал изначально. В очень разных книгах о невозможности реализовать творческий/исследовательский потенциал импульс катастрофическому сюжету даёт зачатие ребёнка, которого приписывают протагонисту, и который так или иначе исчезает.
так или иначе исчезает
Re: так или иначе исчезает
вследствие аборта
Месячные бывают 12 раз в году, то есть, Природа озадачилась созданием резерва.
А сколько женщин может оплодотворить самый средний мачо, лучше даже не думать. Но, как понимаю, Вы размышляете не об этом.
RE: вследствие аборта