![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
эсперантисточки и экспрессионисты между двумя мясорубками
Преступник Парадо обсуждает со "случайно" встреченным в кафе полицейским шпиком по фамилии Брисский приставшую к нему кокетку. Парадо уверен, что она к нему приставлена в целях оперативного наблюдения: он её отводит домой на Бонд Стрит, а она через десять минут сидит в баре за углом.
Брисский возражает.
...для изучающих немецкий язык и гостей столицы:
Вальтер Зернер написал этот рассказ целый век назад (Der Pfiff um die Ecke, 1925), империи рушились и сменялись режимы, а эсперантисты тут как тут. Ни одной живой эсперантистки я не видел, но один знакомый лингвист воспитал своего ребёнка эсперантоязычным. Я сам слышал, как он ему в зоопарке говорил: «Ригарду! Порко!». Рассказы Зернера отличаются живым интересом к особенностям языка жуликов и убийц (может быть, под влиянием рассказов Марселя Швоба, который кажется мне интереснее потому, что я гораздо хуже понимаю, о чём они вообще; но Зернер явно понимал).
Дисклеймер: несмотря на то, что между двумя протагонистами этой записи на порядок меньше шести рукопожатий, их соседство здесь настолько случайно, насколько вам угодно и удобно думать.
Вальтер Зернер был лютым индивидуалистом и рассорился даже со своими тесными соратниками по дада (интересно, есть ли, например, профессиональные патафизики, воспитывающие детей в [религиозных] традициях дадаизма?). Цара, скажем, прочитав его манифест, назвал его мегаломаном и выскочкой, и рекомендовал читателям вместо этого свой собственный. В статье, написанной про него относительно серьёзным тоном, но по-русски, значится: «Известен факт, когда однажды в берлинском кафе он появился в шубе, под которой было только нижнее белье: костюм остался в ломбарде.» Этот известный факт позаимствован из автобиографических записок Франца Юнга, которого подруга направила в Берлине к "д-ру Зернеру", когда он дезертировал. Д-р Зернер («и не доктор, и не Зернер,» – пишет Юнг; года за два до того они оба публиковались в журнале "Aktion!") принял его в Café des Westens (богемный вертеп в Берлине, в котором спивки клянчили у сливок кофейку с круасаном и ксиву для мецената) в означенном виде и написал письмо в режимент о том, что нашёл на улице солдата под нужным номером в жалком виде и отправил его в больничку. За неделю, в течение которой выяснялось, в какую именно, Юнг успел скрыться в Австрии, а Зернер сбежал в Швейцарию в тот день, когда его уже ждали в кафе менты. Неизвестно (мне), успел ли он по дороге забрать костюм из ломбарда.
Оттуда Зернер (а он всё-таки был доктором, но юриспруденции, а диссертацию он списал у какого-то другого перца) вернулся в Берлин (и Юнг тоже, прямиком в тюрьму, а оттуда в психбольницу, откуда его скоро выписал Отто Гросс).
В упомянутом манифесте дада под заголовком "Последнее послабление" (Letzte Lockerung) в главе наставлений на тему "Женщины", п. 192, Зернер пишет: «Не считай женщин, которые накрашивают себе соски, чтобы они просвечивали сквозь шелк их блузок, лёгкой добычей!». Там ещё много интересного, но это что вообще такое?! Я никогда не замечал. Я, правда, только в глаза всегда смотрю, нелёгкая добыча. Так вообще делают?
В то время, когда Зернер в кальсонах и шубе принимал в кафе пациентов, политический поэт-экспрессионист Эрнст Толлер становился убеждённым пацифистом на фронте и в психбольницах, чтобы в конце концов решительно покинуть мейнстрим в роли социалиста, драматурга и общественного деятеля, присоединиться к Курту Эйснеру и возглавить "Советскую Республику Баварию", кончившуюся кровавой баней и – для Толлера – пятилетним лишением свободы. Сидя, он много писал, и добился недвусмысленного успеха в северных театрах, а когда в журнале Альфреда Флехтхайма "Querschnitt" напечатали его фотографию прямо из тюремного двора, несоциалистическое баварское правительство предложило ему милостиво недосидеть, но Толлер выходить отказался из солидарности с другими зеками, а, дождавшись звонка, уехал ошиваться в Берлин и, похоже, успел натусоваться с левой богемой, переехавшей целиком в такое же кафе, как раньше, но с другим названием, прежде, чем там появились нацики и испортили атмосферу.
Подруга-протежейка Флехтхайма Рене Синтенис, скульпторша всех берлинских медведей и лошадок, изваяла ему в Берлине бюст, а жена первого универсама Германии (Титц, позже Херти, нынче КаДеВе/Карштадт) зачем-то пустила пожить в свою виллу. Несмотря на тюремный опыт, а, возможно, вследствие него Толлеру в домине с фигурой Бисмарка на входе и аттрибутами махровой промышленной буржуазии внутри стало так неуютно и тоскливо, что он позвал коллегу по цеху Вальтера Хазенклевера что-нибудь замутить. Они нашли списки вхожих в дом господ и разослали им титцевы адрески с золотой каёмкой. Примерно сотня благородных гостей явилась посмотреть, что им предложат "два пролета", и получила шампусик и драники, жаренные на касторке (я подозреваю, что идея устроить приём и появилась у ребят, когда они нашли в будуарах подозрительную бутылку).
Мой первый источник заканчивает этот анекдот словами "страшный конец", но я проследил его до книжки "Сожжённые поэты" Юргена Зерке, где написано точнее, что в доме было три унитаза, и публика избывала эффект касторового масла в общественном парке, а это затем долгое время несколько эмоционально обсуждалось в кругах дворников и сторожей. Вероятно, с ними потом об этом побеседовал сам Эрнст Толлер, потому что других источников я у Зерке не нашёл (а сам он тогда ещё даже не был маленьким).
Вскоре после этого всего в литературном процессе наступил Второй Мировой Эпилог.
Эрнст Толлер бежал через Швейцарию в Калифорнию и был лишён немецкого гражданства. Его книги сожгли. Он съездил в Москву по приглашению Эренбурга, был представлен Рузвельту в Белом Доме и удавился в нью-йоркском отеле "Мейфлауэр" 22 мая 1939.
У Альфреда Флехтхайма отобрали все галереи; он сбежал в Лондон, где никак уже состояться не смог и умер 9 марта 1937 от заражения крови, поранившись на улице ржавым гвоздём.
Его жена Бетти покончила жизнь самоубийством в ночь перед депортацией, 15 ноября 1941.
Произведения Вальтера Хазенклевера изъяли из библиотек и сожгли. Сам Хазенклевер уехал в Ниццу и попал в лагерь для интернированных, где покончил жизнь самоубийством в ночь на 22 июня 1940.
Вальтер Зернер перестал писать и занялся преподаванием в Праге. Его с женой застрелили в Бикерниекском лесу под Ригой 23 августа 1942.
Франц Юнг пережил почти всю войну в Будапеште, в 1944 попал в Италии в транзитный концлагерь в Больцано, пережил и его, эмигрировал в Штаты, вернулся в 1960 и в 1963 умер в Штуттгарте.
Брисский возражает.
«Вы наверняка ошибаетесь. Может, она из "Армии Спасения".»
Парадо кровь ударила в голову: над ним открыто насмехались. Он сжал кулаки, чтоб спокойно произнести: «Вы бы ещё сказали, эсперантистка.»
«Ну зачем же так,» – обиженно ответил Брисский.
«Ладно, не старайтесь.» Парадо мрачно посмотрел на свои пальцы и угрожающе навис над столиком. «Она была полицейским агентом.»
...для изучающих немецкий язык и гостей столицы:
Вальтер Зернер написал этот рассказ целый век назад (Der Pfiff um die Ecke, 1925), империи рушились и сменялись режимы, а эсперантисты тут как тут. Ни одной живой эсперантистки я не видел, но один знакомый лингвист воспитал своего ребёнка эсперантоязычным. Я сам слышал, как он ему в зоопарке говорил: «Ригарду! Порко!». Рассказы Зернера отличаются живым интересом к особенностям языка жуликов и убийц (может быть, под влиянием рассказов Марселя Швоба, который кажется мне интереснее потому, что я гораздо хуже понимаю, о чём они вообще; но Зернер явно понимал).
Дисклеймер: несмотря на то, что между двумя протагонистами этой записи на порядок меньше шести рукопожатий, их соседство здесь настолько случайно, насколько вам угодно и удобно думать.
Вальтер Зернер был лютым индивидуалистом и рассорился даже со своими тесными соратниками по дада (интересно, есть ли, например, профессиональные патафизики, воспитывающие детей в [религиозных] традициях дадаизма?). Цара, скажем, прочитав его манифест, назвал его мегаломаном и выскочкой, и рекомендовал читателям вместо этого свой собственный. В статье, написанной про него относительно серьёзным тоном, но по-русски, значится: «Известен факт, когда однажды в берлинском кафе он появился в шубе, под которой было только нижнее белье: костюм остался в ломбарде.» Этот известный факт позаимствован из автобиографических записок Франца Юнга, которого подруга направила в Берлине к "д-ру Зернеру", когда он дезертировал. Д-р Зернер («и не доктор, и не Зернер,» – пишет Юнг; года за два до того они оба публиковались в журнале "Aktion!") принял его в Café des Westens (богемный вертеп в Берлине, в котором спивки клянчили у сливок кофейку с круасаном и ксиву для мецената) в означенном виде и написал письмо в режимент о том, что нашёл на улице солдата под нужным номером в жалком виде и отправил его в больничку. За неделю, в течение которой выяснялось, в какую именно, Юнг успел скрыться в Австрии, а Зернер сбежал в Швейцарию в тот день, когда его уже ждали в кафе менты. Неизвестно (мне), успел ли он по дороге забрать костюм из ломбарда.
Оттуда Зернер (а он всё-таки был доктором, но юриспруденции, а диссертацию он списал у какого-то другого перца) вернулся в Берлин (и Юнг тоже, прямиком в тюрьму, а оттуда в психбольницу, откуда его скоро выписал Отто Гросс).
В упомянутом манифесте дада под заголовком "Последнее послабление" (Letzte Lockerung) в главе наставлений на тему "Женщины", п. 192, Зернер пишет: «Не считай женщин, которые накрашивают себе соски, чтобы они просвечивали сквозь шелк их блузок, лёгкой добычей!». Там ещё много интересного, но это что вообще такое?! Я никогда не замечал. Я, правда, только в глаза всегда смотрю, нелёгкая добыча. Так вообще делают?
В то время, когда Зернер в кальсонах и шубе принимал в кафе пациентов, политический поэт-экспрессионист Эрнст Толлер становился убеждённым пацифистом на фронте и в психбольницах, чтобы в конце концов решительно покинуть мейнстрим в роли социалиста, драматурга и общественного деятеля, присоединиться к Курту Эйснеру и возглавить "Советскую Республику Баварию", кончившуюся кровавой баней и – для Толлера – пятилетним лишением свободы. Сидя, он много писал, и добился недвусмысленного успеха в северных театрах, а когда в журнале Альфреда Флехтхайма "Querschnitt" напечатали его фотографию прямо из тюремного двора, несоциалистическое баварское правительство предложило ему милостиво недосидеть, но Толлер выходить отказался из солидарности с другими зеками, а, дождавшись звонка, уехал ошиваться в Берлин и, похоже, успел натусоваться с левой богемой, переехавшей целиком в такое же кафе, как раньше, но с другим названием, прежде, чем там появились нацики и испортили атмосферу.
Подруга-протежейка Флехтхайма Рене Синтенис, скульпторша всех берлинских медведей и лошадок, изваяла ему в Берлине бюст, а жена первого универсама Германии (Титц, позже Херти, нынче КаДеВе/Карштадт) зачем-то пустила пожить в свою виллу. Несмотря на тюремный опыт, а, возможно, вследствие него Толлеру в домине с фигурой Бисмарка на входе и аттрибутами махровой промышленной буржуазии внутри стало так неуютно и тоскливо, что он позвал коллегу по цеху Вальтера Хазенклевера что-нибудь замутить. Они нашли списки вхожих в дом господ и разослали им титцевы адрески с золотой каёмкой. Примерно сотня благородных гостей явилась посмотреть, что им предложат "два пролета", и получила шампусик и драники, жаренные на касторке (я подозреваю, что идея устроить приём и появилась у ребят, когда они нашли в будуарах подозрительную бутылку).
Мой первый источник заканчивает этот анекдот словами "страшный конец", но я проследил его до книжки "Сожжённые поэты" Юргена Зерке, где написано точнее, что в доме было три унитаза, и публика избывала эффект касторового масла в общественном парке, а это затем долгое время несколько эмоционально обсуждалось в кругах дворников и сторожей. Вероятно, с ними потом об этом побеседовал сам Эрнст Толлер, потому что других источников я у Зерке не нашёл (а сам он тогда ещё даже не был маленьким).
Вскоре после этого всего в литературном процессе наступил Второй Мировой Эпилог.
Эрнст Толлер бежал через Швейцарию в Калифорнию и был лишён немецкого гражданства. Его книги сожгли. Он съездил в Москву по приглашению Эренбурга, был представлен Рузвельту в Белом Доме и удавился в нью-йоркском отеле "Мейфлауэр" 22 мая 1939.
У Альфреда Флехтхайма отобрали все галереи; он сбежал в Лондон, где никак уже состояться не смог и умер 9 марта 1937 от заражения крови, поранившись на улице ржавым гвоздём.
Его жена Бетти покончила жизнь самоубийством в ночь перед депортацией, 15 ноября 1941.
Произведения Вальтера Хазенклевера изъяли из библиотек и сожгли. Сам Хазенклевер уехал в Ниццу и попал в лагерь для интернированных, где покончил жизнь самоубийством в ночь на 22 июня 1940.
Вальтер Зернер перестал писать и занялся преподаванием в Праге. Его с женой застрелили в Бикерниекском лесу под Ригой 23 августа 1942.
Франц Юнг пережил почти всю войну в Будапеште, в 1944 попал в Италии в транзитный концлагерь в Больцано, пережил и его, эмигрировал в Штаты, вернулся в 1960 и в 1963 умер в Штуттгарте.
no subject
LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: История (https://www.livejournal.com/category/istoriya?utm_source=frank_comment), Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
no subject
no subject
Там же думать надо, а не как у художников: колесо от велосипеда или унитаз на стол поставил, вот тебе и произведение искусства.
no subject
Переводить не возьмусь, надеюсь на транслингвистическую силищу.
no subject
Но к музыкантам, как и к художникам, вопросов нет. "Я так вижу (слышу)", и точка.
no subject
no subject
no subject
Про соски же вот что — я точно это где-то читала — подкрашивали соски для вечеринок, светло-розовые в этом сезоне не носят, но вообще не помню, откуда это. Генри Миллер? Анаис Нин?
В настоящей жизни никогда не встречала ничего подобного.
no subject
Теперь меня знают на австрийском форуме интимного макияжа (кажется, в основном, мужчины).
А я теперь знаю, что губы лучше всего красить в натуральный цвет своих сосков. Но пишут это не интимные оптимисты с форума, как можно было бы предположить, а люди, склонные доверять природе в вопросах комбинирования оттенков.
Теперь представляю себе процесс выбора в магазине, где продаётся помада.
no subject
О боже, мир интимного макияжа! Может, и татуажа есть?
Помню, я маленькой девочкой попала в раздевалку бассейна. Меня глубоко потрясло, как разнообразен мир женского тела, и позже я с особенным чувством из Набокова запомнила (извините) про тупое выражение ее (какой-то определенной ее, героини) груди. Все это довольно выразительно и очень разнообразно, как и лица.
О вот оно что! Но может, это как-то подсознательно устроено и женщины не отдавая себе отчета это выбирают? (с ужасом вспомнила оранжевые, цвета фуксии и черные).
no subject
no subject
no subject
А вот Портрет для Привлечения Внимания в эссе у меня так же огульно и с тех же девяностых вызывает мысль "о, явные героиновые глазки", хотя, полагаю, в те времена в Берлине были популярны иные вещества.
no subject
Героин занимает почётное место после опиума и морфина в списке веществ, обиход которых регулирует в Германии закон 1929 г. (Opiumgesetz), так что вполне возможно, поскольку на кокс непохоже.
no subject
no subject
no subject
Что же касается гражданок с покраской — тут вообще стоит задуматься, кто тут именно добыча.
no subject
Нужно развивать чутьё.
no subject
ты что скажешь?
no subject
Если попадётся, сообщу непременно.
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
Помнится, лет пять (десять? Пятнадцать? этих людей с их временами и календарями сам чёрт не разберёт) в моде были дамские, рассчитанные на солидный бюст, маечки с большими глазами на груди, расположенными так, чтобы в усреднённом анатомическом идеале их зрачки приходились на соски, и подписью "СМОТРИ МНЕ В ГЛАЗА
сука".no subject
Но подкрасить соски так, чтоб они проглядывали через трикотаж, наверно, можно только из баллончика.
no subject
no subject
no subject