![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Забытые сумки и пропавшие воробьи на примере фильма Рене Фере
Вчера я посмотрел фильм Рене Фере La place d'un autre ("За того парня" в вольном переводе).
Сегодня утром я проснулся с мыслью, что, может, всё-таки вернут мне под окно плющ, в котором жили воробьи, истошно оравшие в утренних сумерках, а то от тишины шея болит, и вставать не хочется. Плющ, конечно, нельзя вернуть, но наверняка у меня были какие-то мысли, завершившиеся соображением о плюще, пока я спал, и они прошли мимо меня, потому что я в то же время видел насыщенные сны.
В этих снах я вышел из автобуса, оставив в нём сумку. Пометавшись по людной площади между остановками невнятного направления, я обнаружил автобус с нужным номером и решил, что стоит попробовать в нём поискать, тем более, что он, кажется только что развернулся и останавливается. Когда автобус открыл двери, я проснулся с мыслью о плюще и дилеммой о сумке. Наяву я испытал сомнительное облегчение от того, что сумку я забыл во сне, а не где-нибудь ещё, но всё ещё не был уверен, что я проснулся настолько, чтобы не нужно было входить в онейрологический автобус. Между необходимостью действовать во сне и ненадобностью действовать наяву проявилось сумеречное сожаление об упущенной возможности исправить оплошность. Ненадобность действовать превратилась затем не в праздное спокойствие, а в невозможность что-либо исправить, в серую комнатную безнадёжность и смирение.
Фере снимает очень спокойные, почти камерные фильмы, в которых людей ритмично перемалывают жернова обстоятельств. Главный герой фильма "Другой" оказывается в сумасшедшем доме на грани между депрессией и шизофренией, как поясняет врач. За этим следует непринуждённая ретроспектива событий, которые доводят его до больничной ложечки.
Когда человек начинает дрейфовать с привычной топологии своего "я" в открытые воды, то неожиданно даже для смирившегося с потерей и все остальные близкие и далёкие люди начинают терять идентичность и привычную конформацию, мутируют в диковинных существ со странным социальным устройством.
Когда Фере снимал фильм "Другой", мне было 15 лет. Я перешёл из интерната в десятый класс общеобразовательной школы в Израиле. Кроме СССР и Израиля я не был нигде. Западная Европа была исполнена многообещающих знаков. Я помнил её по нескольким фильмам. Колыхание травы на загородних дорогах, рустовые угловые камни, надписи на незнакомых родных языках, кафе-поплавки в парках у озера. Я легко узнаю все эти вещи как символы того времени и того сна в фильме Рене Фере (и Мишеля Сутера, и Клода Соте, и Мишеля Девилля). Места, где не надо снимать мокасины, чтобы купаться в озере, где колышутся балконы в бездвижной листве, и любовь безлична.
За последние двадцать семь лет я несколько раз бывал в северной Франции (хотя в Лилле, где живёт герой фильма — никогда). Печальные хмыри с самогонным кальвадосом на обочинах, высокие каменные бордюры и морская морось, буйки и пузыристая поросль на сухом от ветра морском дне, платановые аллеи, чайки и географический бретонский на указателях. Писк тонких дверных ручек, закопчённые занавески на единственном окне в торце дома у железной дороги, кошки, скворцы и полуденная тишина - всё это такие же избушки, расставленные на грани между мечтами и ложью, не более и не менее реальные, чем одушевлённость предметов подросткового влечения.
И вот эти синапсы моих символов разворачиваются к экрану, когда я смотрю фильмы Фере (и др.), чтобы я перестал ощущать ребро между явью и сном, и сумка, забытая в автобусе, оставалась там забытой — потому что лучше забыть сумку, чем понять, что ты никогда и не садился в этот автобус — и чтобы можно было вернуть плющ с шумными сумеречными воробьями под окно моей спальни, где я сплю и не сплю.
«Ты уверен, что это ты со мной сейчас разговаривал?»
Сегодня утром я проснулся с мыслью, что, может, всё-таки вернут мне под окно плющ, в котором жили воробьи, истошно оравшие в утренних сумерках, а то от тишины шея болит, и вставать не хочется. Плющ, конечно, нельзя вернуть, но наверняка у меня были какие-то мысли, завершившиеся соображением о плюще, пока я спал, и они прошли мимо меня, потому что я в то же время видел насыщенные сны.
В этих снах я вышел из автобуса, оставив в нём сумку. Пометавшись по людной площади между остановками невнятного направления, я обнаружил автобус с нужным номером и решил, что стоит попробовать в нём поискать, тем более, что он, кажется только что развернулся и останавливается. Когда автобус открыл двери, я проснулся с мыслью о плюще и дилеммой о сумке. Наяву я испытал сомнительное облегчение от того, что сумку я забыл во сне, а не где-нибудь ещё, но всё ещё не был уверен, что я проснулся настолько, чтобы не нужно было входить в онейрологический автобус. Между необходимостью действовать во сне и ненадобностью действовать наяву проявилось сумеречное сожаление об упущенной возможности исправить оплошность. Ненадобность действовать превратилась затем не в праздное спокойствие, а в невозможность что-либо исправить, в серую комнатную безнадёжность и смирение.
Фере снимает очень спокойные, почти камерные фильмы, в которых людей ритмично перемалывают жернова обстоятельств. Главный герой фильма "Другой" оказывается в сумасшедшем доме на грани между депрессией и шизофренией, как поясняет врач. За этим следует непринуждённая ретроспектива событий, которые доводят его до больничной ложечки.
Когда человек начинает дрейфовать с привычной топологии своего "я" в открытые воды, то неожиданно даже для смирившегося с потерей и все остальные близкие и далёкие люди начинают терять идентичность и привычную конформацию, мутируют в диковинных существ со странным социальным устройством.
Когда Фере снимал фильм "Другой", мне было 15 лет. Я перешёл из интерната в десятый класс общеобразовательной школы в Израиле. Кроме СССР и Израиля я не был нигде. Западная Европа была исполнена многообещающих знаков. Я помнил её по нескольким фильмам. Колыхание травы на загородних дорогах, рустовые угловые камни, надписи на незнакомых родных языках, кафе-поплавки в парках у озера. Я легко узнаю все эти вещи как символы того времени и того сна в фильме Рене Фере (и Мишеля Сутера, и Клода Соте, и Мишеля Девилля). Места, где не надо снимать мокасины, чтобы купаться в озере, где колышутся балконы в бездвижной листве, и любовь безлична.
За последние двадцать семь лет я несколько раз бывал в северной Франции (хотя в Лилле, где живёт герой фильма — никогда). Печальные хмыри с самогонным кальвадосом на обочинах, высокие каменные бордюры и морская морось, буйки и пузыристая поросль на сухом от ветра морском дне, платановые аллеи, чайки и географический бретонский на указателях. Писк тонких дверных ручек, закопчённые занавески на единственном окне в торце дома у железной дороги, кошки, скворцы и полуденная тишина - всё это такие же избушки, расставленные на грани между мечтами и ложью, не более и не менее реальные, чем одушевлённость предметов подросткового влечения.
И вот эти синапсы моих символов разворачиваются к экрану, когда я смотрю фильмы Фере (и др.), чтобы я перестал ощущать ребро между явью и сном, и сумка, забытая в автобусе, оставалась там забытой — потому что лучше забыть сумку, чем понять, что ты никогда и не садился в этот автобус — и чтобы можно было вернуть плющ с шумными сумеречными воробьями под окно моей спальни, где я сплю и не сплю.
no subject
LiveJournal categorization system detected that your entry belongs to the following categories: Кино (https://www.livejournal.com/category/kino), Транспорт (https://www.livejournal.com/category/transport).
If you think that this choice was wrong please reply this comment. Your feedback will help us improve system.
Frank,
LJ Team
no subject
no subject
Навязанная французам лево-либералами идеология основана на яростном отрицании нормы. На ненависти к ней. Норма представляется авторитарно-жёсткой, крадущей свободу, а свобода в либеральной идеологии – это альфа и омега, абсолют, единственно почитаемый смысл. То, ради чего майдауны скакали под стенами Бастилии 14.07.1789, то ради чего жгли людей живьем в лихом мае 1968. Норма же трактуется, как свод отживших и прокисших правил, посему любая попытка рассказать «Что такое хорошо и что такое плохо» влечёт за собой неистовый вопль: «Рашен калюжен! Вы советскую цензуру хотите!» Бывают обвинения и пострашнее – так, гомофобию левачье представляет чем-то, вроде фашистского мировоззрения, лицемерно замалчивая что самый первый фашистский переворот совершил гомосексуалист Робеспьер. Где властвуют лево-либералы нормы нет – она в загоне и в пролёте, она разрушена как Бастилия. Она неполиткорректна. Вольтерьянствующие наследнички либерального «просвещения» и якобинские недобитки отводят норме место на свалке мироздания рядом Библией, житиями Святых и другими вековыми основами иудео-христианской цивиллизации. Здравый смысл – там же. Размыты рамки, а вся эта болтовня об «окне Овертона» выглядит, как пустое колыхание воздуха – то окно давно выбито, а по стёклам скачут начиная с лихого мая-1968 банды левацких погромщиков. Напомню - Джозеф Овертон сформулировал технологию, которая делает привычной любую запретную или неприемлемую идею, что и произошло в случае избранием левачья в западные парламенты, с введением льгот и пособий для тунеядцев, с легализацией однополых союзов.
Беснующаяся студота Парижа-1968 пришла к власти. Ныне она уже постарела но воспитала новое поколение себе на смену. Не только во Франции но и по всем западным странам. Таких отморозков как Оказия Кортез и Пит Баттиджидж подготовленные на смену Хитлари Клинтон и Ненси Пелоси в САСШ. Они желают разрушить всё, что создавалось и пестовалось столетьями. Им противна всякая нормальность. Разрушать. Гадить. Топтать. Ломать. Осквернять. Извращённый ум макронят алчно требует пикантной, особливой тухлятины. Идеологи и кумиры лихих 60-тых – Сартр, Виан, Пиаф, Саган, Гейнсбур, Годар, Бунюэль – дают им тухлятину. Существам с «нетрадиционными» ориентациями (не только половыми, но и социокультурными) не нравится классическое искусство - оно для них пресно и маловыразительно. Им хочется излома, истерики, безумия, мерзости. Недаром гомосексуалисты тяготеют к эстетике нацизма. Однако же их привлекает вовсе не прямолинейное пруссачество 3-го Рейха, а патологичные изыски миттерановской 5-той Республики. Именно Франсуа Миттеран довел эстетсво нацизма до максимума. И уж, конечно, их безумно раздражает Россия – это царство победившей Нормы. От сюда такая маниакальная русофобия западной мультикультурной лево-либеральной мрази.
Для либералов, демократов, социалистов, троцкистов, анархистов, и прочих представителей миттерахнуто-клинтонутой мультикультурно-толерастической помойки всё нормальное представляется диким и омерзительным. Отжившим, старомодным, скучным и бессмысленным. Им не нужна Норма, ибо она для них не является мерилом! И зачем им оно вообще надобно – это мерило? Свобода – вот краеугольный камень лево-либерального мультикульти. Булыжник. Им можно выбивать окна и разбивать черепа. Как они это делали в июне 1789 и мае 1968. Свобода от. Не для, а именно – от. От морали. От смысла. От Бога, в конечном итоге. Не работать. Жить чисто для удовольствия. Что-бы не надо было трудиться. Что-бы не было запретов. Что-бы все было можно и все на халяву. Секс – особым важным пунктом. Менять партнёров и путаться в гендерной самоидентификации. Вчера – мальчик, сегодня – девочка, завтра – овечка, послезавтра – робот. Либертэ! Эголетэ! ЛГБТ!
no subject
no subject
no subject
no subject
Дочитал до вот этого места, потом посмотрел ваши последние выступления,
хм... да вы гандон сударь...
no subject
no subject
И это было чудесно.
Хотя Фере посмотреть не захотелось...
no subject
Эта девица там у него, как Сольвейг функционирует. Он после очередного удара судьбы спит с ней и проговаривает с каждым движением, как она ему нужна, как он ее любит. Потом, надев трусы, она задаёт этот вопрос.
Я все хотел написать, что да, Фере не развлекательный, не порекомендуешь такого в непринужденной беседе, но всё-таки порекомендую. У него человечность поглубже спрятана, чем у Варда или даже Пиала, каждый фильм, как вонючий бомж, мешает в проходе и разносит какое-то важное понимание.
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
Выпьем за ваше здоровье и процветание!
Вместо того чтоб с тапком этим беседы вести.
no subject