![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
дай бог здоровья
Заметил сегодня во сне нарочитое внимание, которое Д. имел обыкновение выказывать к предметам, взятым из моих рук. Это было проявлением уважения. Он был одиноким и мнительным мальчиком с Кавказа. У него было очень выразительное лицо; с таким лицом трудно скрывать эмоции и тем тяжелее их целенаправленно изображать, и он умел сделать над собой необходимое усилие.
Во сне я показывал собеседнику открытку с каким-то юмористическим казусом, довольно пошлым и мелким. Мы посмеялись над глупостью шутки (собеседник её не понял). Вдруг случился Д., и я отвлечённо, как из-под одеяла, протянул ему открытку.
Он взял её, как глянцевую фотографию, двумя руками за уголки, и разместил перед собой так, чтобы было удобнее всё рассмотреть. У него немного приподнялись брови, дрогнули, как лифт, длинные ресницы, кадык отъехал вниз (он всегда отличался среди сверстников красивым, крупным кадыком), приоткрылся рот, голова подвинулась в сторону печатной плоскости отрытки.
Я не мог не заметить, что он держит в руках именно то, что, по его мнению, он давно уже хотел посмотреть, но никто другой, кроме меня, не мог ему до сих пор предоставить такую возможность. В то же время было совершенно ясно, что он ещё не видит открытки и не знает, что у него в руках.
В школе он был одним из тех друзей, с которыми довелось сблизиться сразу и ненадолго, после отказавшись от них в пользу кого-нибудь более подходящего. С другой стороны, будучи носителями культурной идиосинкразии, мы все держались вместе и оставались друг у друга на виду. Скажем, что мы с Д. не смогли остаться друзьями первого порядка, но в наших отношениях всегда сохранялось тепло, почти невозможное между формирующимися мужланами старших классов.
Он занимался штангой и участвовал в каком-то пляжном конкурсе, для чего требовалось побрить грудь. Прознав об этом, одноклассники уныло, но навязчиво насмехались над ним. Мне же, например, хотелось погладить его по этой трогательной щетине (хотя я наверняка был одним из первых, кто смеялся). Мы несколько раз одновременно приставали руками к однокласснице, не мешая друг другу (но избегая мужских прикосновений). Я был первым, кому он жаловался на себя самого, когда от испуга убил шваброй воробья в уборной.
Когда я приезжал в Израиль через несколько лет после моего исчезновения оттуда, кто-то с кем-то договорился, чтобы меня откуда-то забрали на машине. Я открыл дверцу и влез на заднее сидение, прийдя в тесный физический контакт с Д., который по-крабьи перебирался от двери на карданный вал. "Привет, Фукс," – сказал он, как мне показалось, необыкновенно тепло и заносчиво. Он тогда встречался с девушкой, которая в школьное, долгое время была в меня влюблена отчаянно и незаметно (я не помню, была ли она в машине). Машина стала разворачиваться, как будто кто-то обходил его красивое лицо с фонарём, чтобы показать мне рельефные черты: кадык, нос, скулу, отливающие медью. Меня прижало к мускулистому боку, и взгляд отвлёкся на блестящий солёный затылок и белый мокрый зуб кого-то за рулём. "Привет, Фукс, – сказал Д. с неподдельным участием, – ну, как ты там?".
Во сне я показывал собеседнику открытку с каким-то юмористическим казусом, довольно пошлым и мелким. Мы посмеялись над глупостью шутки (собеседник её не понял). Вдруг случился Д., и я отвлечённо, как из-под одеяла, протянул ему открытку.
Он взял её, как глянцевую фотографию, двумя руками за уголки, и разместил перед собой так, чтобы было удобнее всё рассмотреть. У него немного приподнялись брови, дрогнули, как лифт, длинные ресницы, кадык отъехал вниз (он всегда отличался среди сверстников красивым, крупным кадыком), приоткрылся рот, голова подвинулась в сторону печатной плоскости отрытки.
Я не мог не заметить, что он держит в руках именно то, что, по его мнению, он давно уже хотел посмотреть, но никто другой, кроме меня, не мог ему до сих пор предоставить такую возможность. В то же время было совершенно ясно, что он ещё не видит открытки и не знает, что у него в руках.
В школе он был одним из тех друзей, с которыми довелось сблизиться сразу и ненадолго, после отказавшись от них в пользу кого-нибудь более подходящего. С другой стороны, будучи носителями культурной идиосинкразии, мы все держались вместе и оставались друг у друга на виду. Скажем, что мы с Д. не смогли остаться друзьями первого порядка, но в наших отношениях всегда сохранялось тепло, почти невозможное между формирующимися мужланами старших классов.
Он занимался штангой и участвовал в каком-то пляжном конкурсе, для чего требовалось побрить грудь. Прознав об этом, одноклассники уныло, но навязчиво насмехались над ним. Мне же, например, хотелось погладить его по этой трогательной щетине (хотя я наверняка был одним из первых, кто смеялся). Мы несколько раз одновременно приставали руками к однокласснице, не мешая друг другу (но избегая мужских прикосновений). Я был первым, кому он жаловался на себя самого, когда от испуга убил шваброй воробья в уборной.
Когда я приезжал в Израиль через несколько лет после моего исчезновения оттуда, кто-то с кем-то договорился, чтобы меня откуда-то забрали на машине. Я открыл дверцу и влез на заднее сидение, прийдя в тесный физический контакт с Д., который по-крабьи перебирался от двери на карданный вал. "Привет, Фукс," – сказал он, как мне показалось, необыкновенно тепло и заносчиво. Он тогда встречался с девушкой, которая в школьное, долгое время была в меня влюблена отчаянно и незаметно (я не помню, была ли она в машине). Машина стала разворачиваться, как будто кто-то обходил его красивое лицо с фонарём, чтобы показать мне рельефные черты: кадык, нос, скулу, отливающие медью. Меня прижало к мускулистому боку, и взгляд отвлёкся на блестящий солёный затылок и белый мокрый зуб кого-то за рулём. "Привет, Фукс, – сказал Д. с неподдельным участием, – ну, как ты там?".
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject